Читать книгу Кости Яви, тени Нави - - Страница 5

Яровит стоял, боясь выдохнуть, потому что казалось, что выдохнутый пар замерзнет и с звоном упадет на пол. Холод проникал сквозь овчинный жилет, сквозь рубаху, прямо к костям. Это был не зимний мороз, щиплющий кожу. Это было отсутствие тепла как такового. Вакуум.

Он заставил себя подойти к столу.

На столешнице стояла миска с недоеденной кашей. Ложка застыла в ней, вмерзнув в жир.

– Ратибор? – голос Яровита был сиплым.

Охотник сидел, уронив голову на руки, словно задремал после сытного обеда. Но его плечи были каменными. Яровит коснулся руки старшего. Кожа на ощупь напоминала пергамент, натянутый на ледяную статую. Не было трупного окоченения, привычного для мертвых. Была сухость.

Яровит потянул его за плечо, поворачивая лицом к себе. И тут же отпрянул, ударившись спиной о печь.

Лицо Ратибора – суровое, обветренное лицо воина – превратилось в маску нечеловеческой муки. Рот был широко раскрыт в немом крике, челюсть неестественно свернута, словно он пытался выплюнуть собственную душу. Глаза… их не было. Нет, их не выкололи. Они просто выцвели до белизны, а зрачки растворились, будто кто-то стер их пальцем. В этих белых бельмах застыло отражение того, что пришло к ним ночью.

Бесконечное, голодное Ничто.

– Боги… – Яровит закрыл рот рукой, сдерживая рвотный позыв.

Рядом, на лавке, лежала Милана. Мать Людима. Она не пыталась убежать. Она обнимала пустоту, словно прикрывала собой ребенка, которого там не было. Её лицо было серым, покрытым инеем, хотя в доме не было сырости. Иней на ресницах не таял.

Ни капли крови. Ни одного пореза. Их жизни просто… выключили. Выпили, как выпивают яйцо через дырочку, оставив целую скорлупу.

Яровит перевел взгляд в угол. Людим.

Его друг, с которым они вчера спорили, чья лодка была быстрее. Людим сидел на корточках, вжавшись спиной в стык бревен. Он держал в руках топор.

Железо топора рассыпалось в ржавую труху прямо у него в пальцах. Словно за одну ночь прошли сто лет. Металл умер вместе с хозяином.

Яровит шагнул к нему, надеясь на чудо.

– Людим! Вставай!

Людим медленно повалился на бок, как манекен. Он был легче пуха. Из него высосали всё: вес, влагу, саму суть материи. Его лицо было спокойным. Пугающе спокойным. Если родители умерли в крике, то Людим, казалось, умер в согласии. Или в таком глубоком отчаянии, когда кричать уже нет сил. На его губах застыла слабая, вымученная полуулыбка, от которой у Яровита кровь застыла в жилах. Будто перед смертью ему показали что-то столь ужасное и одновременно прекрасное, что разум не выдержал и лопнул.

Воздух в избе пах не смертью. Смерть пахнет разложением, кишками, землей.

Здесь пахло Пустотой. Запахом, которого не должно быть в природе – стерильностью космоса, где не горят звезды. И еще чем-то сладким… приторно-сладким ароматом старого, сгнившего мёда.

– Кто это сделал? – прошептал Яровит.

Его взгляд упал на печь. Заслонка была сорвана и валялась на полу, расколотая пополам. Кирпичи устья были покрыты той же черной, маслянистой копотью, что и след на двери.

Но самое страшное было не это.

На припечке, свесив маленькие ножки, одетые в лапоточки размером с мизинец, лежало еще одно тело.

– Хозяин… – выдохнул Яровит.

Это был домовой Ратибора. Обычно невидимый для людских глаз дух сейчас стал материальным в момент гибели. Он напоминал старого деда, ссохшегося до размера кошки, покрытого серой шерстью. Его крошечные руки были сложены на груди, сжимая деревянный гребень Миланы.

Шея существа была вывернута на сто восемьдесят градусов.

Если твари смогли убить Защитника, того, кто живет в параллельном мире теней… значит, для них нет преград.

Яровит пятился к двери. Холод, исходящий от тел, пропитывал его сознание. Ему казалось, что если он останется здесь еще на минуту, его сердце тоже замедлится и остановит свой бег, просто забыв, зачем ему стучать.

Он вывалился на крыльцо, жадно глотая теплый, затхлый воздух двора. Вороны на крыше одновременно каркнули – коротко, как удар молотка по крышке гроба.

Это было началом. Дом Ратибора был первой жертвой.

И Яровит понял, с леденящей ясностью: Голод не утолен.