Читать книгу Дан Синкевич и полный распад - - Страница 13

Синкевич спустился по лестнице, ведущей в участок, с азартом перепрыгивая через ступени. Раскрытие дела Нитарского казалось ему такой же простой игрой, как и классики на лестнице. Всего пара шагов – копирование памяти компьютера Нитарского, пара анализов, экспертиз – после первого пункта план лейтенанта слегка размывался – и плохие парни окажутся там, где им и надлежит быть.

Дан совершенно увлёкся яркими картинами неминуемого правосудия, и не заметил, что навстречу ему поднимается другой человек. Его слегка смутило несерьёзное поведение сотрудника полиции, и когда Синкевич был уже в одном прыжке от столкновения, тот тактично протянул ему руку, повторяя не то традиционное севралийское приветствие, не то стоп-сигнал регулировщика движения. Когда неоднозначный жест оказался в поле зрения лейтенанта, он резко остановился в довольно динамичной позе, как будто высекая из бетонной ступени лязг трамвайных тормозов.

– Я прошу прощения, вы не знаете человека с позывным "Юнкер"? – раздавшийся мужской голос был довольно приятен, но не имел решительно никакой заметной интонации.

– Конечно знаю, Юнкер – это я, – ответил Дан фразой из старого фильма, поправляя фуражку отточенным движением.

– Прекрасно, вы мне и нужны. Я младший лейтенант полиции Диреш Маченко. Я хочу помочь вам в расследовании убийства Белика Нитарского.

Синкевич слегка смутился – он совершенно не ожидал помощи извне – но быстро рассудил, что в блистательной детективной истории найдётся места для второго служителя закона, очаровательного любимца публики, имя которого шло бы после его в известных каждому неразрывных исторических сочетаниях. Тиу́р и А́лона, божественные покровители Севры Великой. Загельхаубе и Ййре-Кьёнов, великие физики, подружившие магию с электричеством. Кир и Саша, легендарная пара грабителей банков. И теперь, Синкевич и Маченко, полицейские, раскрывшие несомненно громкое дело об убийстве главы Таумэнерго. Дан представил себе кричащую градиентами и шрифтами обложку первого детектива в серии, носящей их имена, и мечтательно вздохнул. Не стоит думать, что лейтенант искренне искал мировой славы или превосходства во всякой паре, в которой оказывался – таковы уж были законы мира дешёвых бульварных детективов, в который Дан попал ещё в детстве и который он не собирался покидать.

Выстроенная до малейших деталей картина слегка распалась в своих очертаниях, когда Дан снова поправил фуражку и неожиданно увидел, что несмотря на своё превосходящее звание, на титул персонажа поддержки в стихийном дуэте претендовал только он.

Глаза Синкевича медленно поднимались вверх, от начищенных до блеска ботинок к ставшим классическими брюкам-джинсам и безукоризненно зелёной рубашке, и везде находили лишь доведённое до совершенства собственное отражение, словно сошедшее с картинки "ПОСЛЕ" из рекламы чудо-средства от плоскостопия, невроза и чувства неполноценности. Прямоугольное лицо Диреша сияло правильностью и чистотой – оно, несомненно, было бы признано эталонным для севралийского этноса, занимайся человечество таким бредом, как внутривидовая расовая наука. Волосы Маченко цвета чарновской сосны ярко оттеняли иссиня-черные копны Синкевича, неслышно намекая на разницу в их происхождении. Сверхчеловек был даже немного выше лейтенанта, что, пожалуй, было уже излишне, ибо Дан и сам тянулся к небу со стремлением и изящностью вешалки для пальто.

Диреш, похоже и сам знал, каким влиянием располагает, поэтому с едва заметной ухмылкой наблюдал за ошарашенным лейтенантом сверху вниз, пока не встретился с ним взглядом. Взгляд Синкевича, как можно заметить, обладал странным свойством выбивать из колеи даже самых несгибаемых людей – возможно, из-за невероятно искреннего выражения его глаз, а возможно из-за его гетерохромии, которая, по распространённому заблуждению, встречается только у женщин и обращённых вампиров.

Аура собранности и профессионализма в значительной степени ослабила эффект от взгляда Дана на Диреша, но всё же заставила его несколько смутиться и вспомнить, что лейтенант превосходит его по званию. Он собрался с силами, готовясь расспросить Синкевича о преступлении, но тот его сразу же перебил.

– Товарищ Маченко, вы меня извините…

– Можно просто Диреш, – сказал он ужасно доверительным тоном.

– Диреш, ты меня извини, но я есть хочу – умираю! Ты на машине?

– Нет, а что? – профессиональное чутьё подсказало ему соврать.

– Тогда пошли сходим за tseebhurekkamy10, – название этого йугийского блюда он произнёс с его оригинальной интонацией.

До того как Диреш успел ему возразить, лейтенант без всякого предупреждения помчался в глубину многоквартирных домов. Маченко постоял на месте ещё несколько секунд, надеясь, что рано или поздно Синкевич одумается, но нехотя поспешил за ним, когда тот уже почти исчез из виду.

Когда взмыленный младший лейтенант наконец догнал Дана, тот уже любовался местом своего назначения – крошечным, но ярко освещённым ларьком, над которым вместо названия реял красочный транспарант, изображающий все мыслимые способы завернуть мясо в хлеб.

Поприветствовав Диреша едва заметным кивком, лейтенант принялся привлекать внимание продавца трелью малопонятных звуков, а затем и вовсе полез ему в окошко.

– Да полно вам, пан Синкевич! Сейчас всё будет! – заверил его заспанный голос.

– Tak11, пан Хельбрик, – Дан вытащил голову из окна выдачи и вопросительно посмотрел на Диреша.

– Нет, спасибо, мне ничего не нужно, – ответил он на немой намёк.

– Диреш, я заплачу.

– Тем более, пан Синкевич, – он снова смутился, потому что не успел узнать у напарника его полного имени, но лейтенант, похоже, этого не заметил.

– И всё же, уважьте.

Синкевич улыбался всё шире, и похоже, уже был готов рассмеяться, но при этом совершенно не собирался уступать упрямому напарнику. Он и сам чувствовал безнадёжность своего положения, а потому просто вздохнул и закатил глаза.

– Пан Хельбрик, можно нам ещё один цепху́рек? – в этот раз он сказал это слово с неправильным ударением, так, как его произносили в Севрапорте.

– Конечно можно! Сорок гачек, будьте добры, – из окошка высунулась гигантская рука того же болезненного оттенка, что и лицо Синкевича, который уже выуживал из своих бесчисленных карманов безобразные чёрно-зелёные комочки, когда-то имевшие вид купюр, и клал их в её цепкие пальцы. Почувствовав четвёртый комок, рука оттопырила вверх большой палец, а потом скрылась внутри ларька. Пока Диреш пытался представить себе обладателя этой конечности, едва помещавшегося в своё заведение, она появилась снова, но уже с двумя бумажными свёртками, насквозь пропитанными маслом. Дан поблагодарил пана Хельбрика нечленораздельным, но несомненно довольным звуком, и вручил одно из сокровищ сослуживцу, словно рожок с мороженым.

– Приятного аппетита.

– Должен буду, пан Синкевич, – младший лейтенант использовал популярную в правительственных кругах фразу, которая, как и многие подобные фамильярности, ни к чему на самом деле не обязывала.

– Ну что ты, это же от чистого сердца! – речь Дана была слегка неразборчива, так как он с поразительной скоростью и усердием уничтожал полумесяц цепху́река, не обходя зубами, похоже, даже бумаги. – тем более, это произведение искусства должен попробовать каждый. Я таких даже в Йугопорте не едал.

В очередной раз отметив за лейтенантом своеобразный выбор лексики, Диреш с некоторым испугом взглянул на свой, всё ещё совершенно целый пирог.

– А это разве не уйгийское блюдо? – Маченко совершенно точно знал, что цепхурек проник во все уголки планеты именно из Йугопорта, но встреча с Синкевичем уже успела пошатнуть его уверенность в собственных знаниях и рассудке.

– Да, йугийское. А толку? Всё равно готовить не умеют, – произнёс Дан со странной обидой и снова влез в ларёк, как медведь в терем. – пан Хельбрик, где вы научились так готовить чебуреки?

– В Йуги, вестимо.

– A dere neuz vareeten sieren delikeren?

– Vareetlien, tovrem jeer papa vareetli ziver. On haetli o butek pa sier Paad. Zekotakat arbeten alvrem besoketlien on, odnak navrem, mozet vareto, forsvetlien bonaeren tsebureken on Iugi. Zyndto!

– Zyndto! Iznover tak, van Helbrik.

– du ni hvortu sam.12

– Вы знаете йугийский, пан Синкевич? – с аристократическим безразличием поинтересовался Диреш, неспешно отдалявшийся от ларька в надежде задать бегу Дана человеческий темп.

– Я там родился, – махнул лейтенант рукой, подстраиваясь под шаг собеседника. – слышал про детскую писательницу Ингу Синкевич? Это моя мать, – В представлении Дана Инга Синкевич была скорее полувымышленной исторической личностью, чем родным человеком, а потому Диреш предпочёл больше не лезть в тему происхождения Синкевича и не стал упоминать, что его мать в общем-то писала не только детские книги. Остаток обратного пути до полицейского участка они прошли молча. Тишину прервал Дан, с неожиданной силой усаживая Диреша на чугунную лавочку.

– Ешьте цепху́рек, пан Маченко, – сказал Синкевич со всей серьёзностью, которую можно было от него ожидать. Диреш начал собирать слова из своего обходительного репертуара во что-то наподобие вежливого отказа, но пронзительный взгляд лейтенанта дал ему понять, что он – актёр, играющий не по сценарию. То ли от замешательства, то ли от голода, рот младшего лейтенанта открылся самопроизвольно. Куски жирного теста и сомнительной баранины распадались на зубах, утопая в остывшем соке, и, казалось, почти не имели вкуса. Диреш окончательно сконцентрировался на трапезе, но никак не мог уловить в своей памяти тот вкус, который ему всё сильнее напоминал угасающий цепхурек. Конечно, в нём было что-то и от настоящей баранины, и от оби-юдских жареных пирогов, и от бульона по-флорански, но все эти вкусы были гораздо новее, гораздо сложнее и ярче в памяти…

Младший лейтенант смял опустевший кулёк газетной бумаги. Оставшееся во рту послевкусие разрешило все сомнения Диреша. Каким бы не был вкус его ужина в действительности, для него он был вкусом бедности. Он почти забыл его, а теперь даже боялся. Он поймал себя на мысли, что насладился цепхуреком, как наслаждаются сплетнями о знаменитостях и телевизионными передачами с сияющими, прорезиненными ведущими. Маченко сыграл по сценарию Синкевича, но грубо нарушил свой собственный. Мельчайшие предохранители в сложнейшей машине человеческой личности вспыхнули; её невыносимый гул прекратился.

Мир в этот момент не распался и не утонул в пустоте, он остался точно таким же, каким и был минуту, день, двадцать лет назад. В нём произошло лишь одно внешне незаметное изменение: из него пропал Диреш Маченко. Белковое тело, принявшее его облик, продолжило разлагать баранину до простейших веществ и уговаривать собирающегося домой лейтенанта рассказать ему всё об убийстве, но истинный Диреш, его бессмертная, если так можно выразиться, душа была низложена до бессильного зрителя инерциального движения собственного тела. Тошнотворные чувства и краски этого мира отступили, как будто скрывшись от него за запотевшим стеклом. Парадоксальная реальность "Я = НЕ Я" отзывалась глухой болью по всему телу, лишь усилившейся, когда Дан затолкнул привыкшую к сиденьям из натуральной кожи оболочку в гремящий несмазанными суставами вагон метро. Дирешу казалось, что он не мог и пальцем пошевелить. Дирешу казалось, что в этом состоянии отвязанный от всего человеческого клеточный автомат был способен на всё, что угодно.

Когда-то ему сказали, что это для обозначения этого состояния мучительной, бессильной вседозволенности используют клинический термин "дереализация". Представители севралийской психологической школы заверили его, что хоть она и является симптомом нескольких серьёзных психических расстройств, преходящая дереализация вполне нормальна или, точнее сказать, распространена.