Читать книгу Дан Синкевич и полный распад - - Страница 15

Когда в 680 году были расстреляны последние зачинщики Мартовского демократического выступления, царь Никодим VIII Землемер, предпочитавший прозвище Милостливый, решил отгородить для их осиротевших семей один из полузаброшенных кварталов Севрапорта, как прежде делал для ростовщиков, нимф и иноверцев. Гетто, получившее название Мартовского, просуществовало всего четыре месяца – его наспех сложенные стены смела волна Июльской революции. Пришедшие к власти коммуналисты всерьёз занялись построением нового мира в пределах своих владений, но в их вселенском плане, очерченном в партийных лозунгах и стенограммах восторженных заседаний, судьба Мартовского квартала описывалась очень размыто. Поначалу многие считали, что в старом мире "июльские" и "мартовские" ненавидели друг друга так, как могут ненавидеть лишь братья, разобщённые пустяком; Когда с началом Войны стало очевидным бессилие Коммуны, жители квартала стали шутить, что в математически идеальном будущем цивилизации просто не нашлось места для тридцати тысяч люмпен-пролетариев. Со временем присказка изменилась: великая мечта о звёздном будущем, выплывавшем с полотен футуристов, вообще не нуждалась в живых людях, грешных и склонных к реакции. Эта точка зрения стала общепринятой шесть лет назад, когда на Севрапорт снова упали бомбы.

В новорождённой Республике про Мартовский квартал так и не вспомнили, а потому он остался одним из тех мест, в которых рано или поздно оказывалось всё, что в других местах считалось совершенно ненужным. Его четырёхэтажные дома из серого кирпича были разбросаны по округе, как обглоданные кости. Между ними тут и там росли ларьки, манящие своим мелкобуржуазным великолепием. По улицам, прочерченным больше на плане, чем на земле, текли грязь, водка и флогистон, которым здесь не то топили, не то согревались. Где-то за облезлыми деревьями раздавался на десять голосов пьяный мужской хохот. Подражая остальному государственному присутствию, полиция избегала Мартовского, появляясь здесь только большими группами и только по таким серьёзным подозрениям, как наркоторговля или неуплата налогов. Диреш был готов выстрелить в источник первого же подозрительного звука; было решительно непонятно, как здесь мог жить полицейский.

– Синкевич, как ты вообще здесь живёшь? – потерял он всякую сдержанность.

– В каком смысле? Нормально живу… – форма Дана, казалось, отбрасывала блики на окна соседних домов.

– Да здесь же живёт невесть кто! И копов здесь ненавидят!

– Здесь ненавидят копов, которые не отвечают на звонки и стреляют без разбора. Резонно, не правда ли? – Дан неожиданно огрызнулся, заставив Диреша совсем стушеваться. Он поглубже закутался в свой пиджак, стараясь не отсвечивать светоотражающей лентой, выдававшей его профессиональную принадлежность. – тем более, я живу здесь с девятнадцати лет, переезжать будет накладно. Слишком много вещей накопилось…

Лейтенант развернулся в сторону детской площадки так неожиданно, что Маченко чудом не поскользнулся, и поприветствовал кого-то в глубине тёмной улицы:

– Пан Зайкин, как ваша мать? – спросил он с интонацией светского раута, перешагивая через битые пивные бутылки.

– Уже лучше. Спасибо вам, пан Синкевич! – разгорячённая благодарность вырвалась эхом из-за деревьев.

– Что это было? – прошептал младший лейтенант.

– Я в Мартовском за участкового. Кто-то же должен отвечать на звонки.

– Звучит как неблагодарная работа.

– По сути это вообще не работа, она не входит в мои рабочие часы. Но благодарности мне хватает, – Дан остановился у подъезда и, подражая флоранским портье, открыл перед Дирешем фанерный намёк на дверь. Запрыгнув по лестнице на четвёртый этаж Дан отворил обитую сталью и дерматином дверь. Больше всего тамбур между квартирами 47 и 48 напоминал собранную наспех баррикаду из дешёвой мебели, ящиков и ещё сотни вещей слишком нужных, чтобы выбрасывать и слишком больших, чтобы запихивать в квартиру. В последний раз провернув в замке гигантскую связку ключей, Дан впустил гостя в квартиру и ненавязчивым движением провёл его в свою комнату, должно быть, самую маленькую из четырёх. Загорелся свет; Диреш почувствовал, что великое многообразие вещей, наполнявших столь крошечное пространство, было готово в любой момент взорваться и откинуть его в соседнюю комнату, прервав раздающийся оттуда храп.

Маченко знал, что комната – есть прямое продолжение её обитателя, которое зачастую может сказать о нём больше, чем он сам, но комната Синкевича, как ни странно, была исключением: её убранство гремело на тысячу ладов и перебивало само себя, а потому не давало вычленить почти никакой информации.

Человеческий мозг имеет интересную черту первым делом находить в поле своего зрения глаза – мозг младшего лейтенанта не был исключением. Со всех сторон на него смотрели глаза людей, нимф и бог ещё знает кого; Диреш мог только догадываться о том, кто они – почти все подписи на плакатах были на иностранных языках. Оправившись от страха толпы он заметил, что даже если в портретах и была какая-то система, то в остальных плакатах её точно не было – фотографии далёких стран перекрывали стены анемичного голубого оттенка, уступая в свою очередь репродукциям картин и вырезкам из журналов всех мыслимых отраслей общественной жизни; схемы любительской сборки электроприборов на них переплетались с эволюционными деревьями позвоночных и планами рек нижней Чарновии. Опускаясь с потолочного плинтуса на ряды хаотически прикрученных полок, Диреш встретил груды спичечных коробков всех цветов и размеров, отсортированных, впрочем, по какому-то чёткому принципу, и стопки книг, лежавших как попало; отдельную полку занимала посуда – алюминиевая кружка, колотый гранёный стакан, глубоко серая кастрюля с пятнами гари, тарелка с гвозди́ками, две вилки и ложка, необъяснимо расписная и деревянная. Этот странный парад оркестрировала электрическая плита на совершенно не кухонной тумбочке; письменный стол, выполнявший, похоже, функции и обеденного, освещался одной из тех ламп, что гнулись в трёх местах и в двух из них ломались, и почти весь был заставлен тремя серыми ящиками экранов, два из которых жались к компьютеру, а третий, похоже, был приспособлен под телевизор. К столу примыкал узкий книжный шкаф, заполненный книгами лишь в меньшей степени; четыре его полки делили блестящие камни, шишки, декоративные безделушки всех времён и народов, радиоприёмники, банки с красками и игрушечные поезда. Комнату пересекала занавеска с узором травяного цвета, не избежавшая, впрочем, участи стен. Видимая часть ещё одного комода, последнего препятствия на пути к кровати, ломилась от научных и литературных журналов. Сама кровать представляла из себя бесформенное, но довольно уютное скопление выцветшей ткани, поднятое над полом. Подоконник для кирпичного здания был довольно широк, и использовался в основном для сидения, хотя парочке чахлых растений всё-таки удалось найти там приют. Об окне было трудно говорить – оно выходило в непроглядную темноту, а потому было едва заметно по сравнению с полным жизни помещением. Последнее свободное место в комнате занимали обвешанные одеждой стулья и мольберт с незаконченной картиной, которую Дан как-бы невзначай закрывал.

Почувствовав, что в комнате лейтенанта как-бы невзначай происходят очень многие вещи, Диреш сел на столе рядом с компьютером Синкевича. Хозяин комнаты рассеянно глядел на свою руку и, похоже, хотел поскорее выпроводить гостя и лечь спать, хотя сам бы никогда этого не сказал.

– Пан Синкевич, у вас серьёзный ожог, даже если он так не выглядит. Промойте его хотя бы под холодной водой и перебинтуйте.

– Да не волнуйся так обо мне, заживёт как-нибудь… – Младший лейтенант поперхнулся. Он уже понял, что Синкевич склонен говорить довольно странные вещи, но это абсурдное заявление приближалось к психической патологии.

– Нет, не заживёт! Флогистон остаётся в мягких тканях и препятствует заживлению – так и до заражения недалеко. И вообще, – Диреш достал из кармана кусок алюминиевой фольги, оторвавшийся от пачки сигарет, и протянул его лейтенанту. – заверни его где-нибудь между слоями бинта. Лёгкие металлы нейтрализуют магические вещества.

Дан уставился на блестящий лепесток в руках, не решаясь двинуться с места и переваривая произошедшее. Это совершенно вывело Маченко из себя – напарник его, похоже, вообще не мог о себе позаботиться. Он выпрямил спину, нависая над лейтенантом, и посмотрел на него как малое дитя, не имеющее о мире ни малейшего представления.

– "Делай, что я говорю…" – подумал Диреш.

– "…Я не дам тебе себе навредить," – понял Дан. Он тут же скрылся из комнаты, оставив напарника наедине с паровозами, коробками и портретами.

Стараясь избежать встречи с их стеклянными взглядами, Диреш посмотрел на картину, которую не хотел показывать Дан. Она определённо ещё не была закончена, так как резкие, перебивающие друг друга мазки, составлявшие что-то вроде осеннего пейзажа в березнике, неожиданно обрывались, оставляя место для серого неба и горящих крон. Он смотрел на белое пятно ещё несколько мгновений, но затем сделал вывод, что подобная картина хорошо бы смотрелась у него в прихожей и обернулся к письменному столу. Он мало разбирался в аппаратном обеспечении, а потому заметил только, что компьютер Дана, несмотря на свою аккуратность, был собран самостоятельно. Младший лейтенант в силу своей профессиональной деформации смутно представлял себе идею личных границ, а потому решил обследовать лежавшую на телевизоре стопку бумаг, всё же оглянувшись перед этим по сторонам.

На самом верхнем листке был напечатан малопонятный набор слов, сгруппированных по шесть строчек. Диреш на дух не переносил всякие рифмования, и потому поскорее убрал их в низ стопки. Погружаясь в бумажную глубину, он нашёл исчерченный цифрами и таблицами буклет, оказавшийся зарплатной ведомостью за прошлый месяц. Младший лейтенант содрогнулся от вида четырёх цифр в графе "ИТОГО", и из белоснежной толщи на пол выскользнула маленькая синяя книжка. Её выцветшая обложка с усечённой пятиконечной звездой гласила "RIPABLEIK IUGOPORT"13 – первый паспорт Синкевича, догадался Маченко. На первой странице его встретило пугающее своей лохматостью существо с вытаращенными на камеру глазами, от которого младший лейтенант предпочёл поскорее отвести глаза к соседней надписи "SINKEWICZ, DANMER MIHAJSYN".

– Так ты Данмер! – он воскликнул с горячим чувством раскрытой загадки, несколько смутившим Дана, бесшумно вернувшегося в комнату.

– Нет. Дан Михайевич Синкевич – моё полное имя, – произнёс он с той интонацией, с какой новосёлы отвечают на телефонные звонки, адресованные прошлым жильцам квартиры.

– Но здесь же написано… – Диреш не хотел признавать, что разгадал этот ребус неправильно.

– Данмер – имя, данное мне при рождении. Когда я приехал в Коммунфед, я поменял его… – дал он биографическую справку.

– "…на более простое и менее йугийское. Чтобы другим было удобнее," – молча продолжил он мысль.

– Хорошо, – Маченко больше не знал, что сказать. – Я пойду, пожалуй…

– Уже? Даже на чай не останешься?– возмутились где-то в желудке Дана. – тем более, ты кажется хотел ещё что-то спросить? – продолжил мысль головной мозг.

– Ничего страшного. Jutro večera mudrějši.14 Встретимся завтра у твоего участка.

– Как хочешь. Думаю, ты ещё успеешь на метро.

Лейтенант проводил Диреша до входной двери. Оказавшись на границе двух непримиримых миров, он протянул руку Синкевичу, но в ответ почувствовал лишь слабое прикосновение марлевой ткани. Дверь закрылась, вопросы остались незаданными, спутанные маршруты двух кораблей вновь размянулись после мимолётного приветствия.

Дан вернулся в свою комнату и захлопнул за собой дверь. У него не было сил читать; В соседних домах гасли последние электрические огни, но ровный голубой свет далёких факелов продолжал проникать в комнату, сокращая её пёструю палитру до гротескного двухцветного коллажа. Танцующие снежинки превращались в таком освещении в сияющие звёзды, спешившие сделать свой неизменный оборот на небосводе всего за пару мгновений.

Синкевич крутился в своей кровати, поворачиваясь то к окну, то к едва заметным очертаниям лиц писателей и композиторов, смотревших на него сверху вниз. Окружающий мир отдалялся и мерк, головокружительная карусель его стимулов замедлялась; мозг Дана погружался в собственные сумерки, в то казалось бы малозначимое, но удивительное переходное состояние, в котором, копошась в ворохе дневных мыслей и впечатлений, легко было найти настоящие самородки и заботливо отложить их до завтра. Из этого небольшого периода происходили очень многие картины и стихи Дана – ему, как ни парадоксально, всегда казалось, что именно на грани планового отключения человеческий мозг работает активнее всего, как бы стараясь завершить все свои дела перед концом рабочего дня.

Синкевич вспомнил, что ел сегодня на завтрак – овсяную кашу на воде – потому что считал, что так латает дыры в пропасти между его кратко- и долговременной памятью. Затем он попытался пересчитать а голове свой бюджет на остаток месяца, как сделал это по дороге на работу, но в его состоянии всякие строгие системы рушились, а потому в нижней графе мысленной таблицы оказалось совершенно невероятное число, чему он, впрочем, не сильно огорчился. От математики он перешёл к искусству, решив, что рыжий ковёр березника следует непременно разбавить ещё и серыми комками диких кроликов; конечно, утром эта идея могла показаться нелепой, но сейчас фауна и флора на картине уже казались неразлучным дуетом в этом игривом, почти сказочном сюжете. Миндалевидное тело в толще мозга Дана затем отозвалось острым ударом – закрывать картину от Диреша было глупо и вообще невежливо. Нитью колючей проволоки за этим осознанием потянулись и другие, ещё более обличающие: акция с Соной поставила её под удар ради личных нужд Синкевича, а вопросы, заданные Нате, были просто вульгарны…

Приближаясь всё ближе к вратам drěmlivogo carstva15 Дан впадал в странное ощущение, которое в пору было бы назвать полным распадом; из его действий как-будто пропадала всякая толика смысла, из его эмоций – оправданность, а сам он делился на десяток враждующих голосов.

– "…И всё-таки, vanen16, вы не берёте во внимание важнейшего фактора!" – раздалось откуда-то снизу, – "мы никого не уговаривали! Сона сама согласилась с нами пойти; Ната поняла наши слова правильно; ну а Диреш…