Читать книгу Дан Синкевич и полный распад - - Страница 7

Тёмные картины прошлого вспыхивали перед глазами Наты одна за другой, сливаясь воедино. Волевым усилием она обуздала этот поток и заставила себя вернуться из прошлого в настоящее через спасительную череду более приятных воспоминаний. Неожиданно даже для себя Ната вдруг выпрямилась, снова произведя на окружающих впечатление компетентного, а главное совершенно спокойного секретаря. За долгие годы она довела этот трюк до автоматизма.

– Прошу прощения, господа. Думаю, у вас есть ещё вопросы?

Сона и Дан переглянулись. Лейтенант стряхнул с себя ошеломление, как собаки стряхивают с себя воду, и попытался вспомнить следующий задуманный вопрос.

– Конечно. Пани Дермлиг, как я понял, вы секретарь Нитарского. Вы не могли бы рассказать нам, что видели?

Синкевич зажал кнопку своего механического карандаша, но понял, что карандаша в руке у него нет. Не было у него и бумаги – он забыл свой планшет в машине. Оглядевшись вокруг в поисках подходящих для присвоения письменных принадлежностей и оставшись ни с чем, Дан издал несколько раздражённый звук и вынул из кармана пиджака небольшой диктофон – тем более, показания свидетелей на магнитной ленте принимались судом даже охотнее, чем записанные. Он положил прибор на стол и, не найдя места получше, сел рядом. Сона, взрослый человек с ногами не более сильными, чем у Синкевича, предпочла постоять.

Ната размяла шею и задумалась, над тем чтобы сформулировать свой ответ, не вызвав снова никаких лишних ассоциаций.

– Пан директор сегодня пришёл на работу поздно и не выходил из своего кабинета. В семь вечера к нему заходил пан Карденски, и они…

– Я, кажется, должен знать, кто это, – лейтенант нахмурился, пытаясь вспомнить, откуда он знает эту фамилию.

– Вы что, пан полицейский? Григор Карденски – руководитель Атомполка. Во время войны ‘37 года он и его отряд предотвратили расплавление таумодарского реактора и фактически обеспечили нашу победу.

– Простите, теперь припоминаю…

– Атомполк находится в прямом подчинении Таумэнерго. Он был создан для того, чтобы защищать наши ядерные объекты в случае, если государство вообще окажется на это неспособно, – заполнила пробел Сона.

– Верно, – продолжила Ната, – так вот, Карденски о чём-то ругался с Беликом Анадовичем, и скоро ушёл. И всё.

– И всё… – рассеянно повторил Дан. – а вы не помните, о чём они говорили?

Ната несколько растерялась, чувствуя одновременно и гордость и стыд.

– Пан полицейский, это же был конфиденциальный разговор. Я их не слушаю и тем более не запоминаю, – сказала она с выраженным чувством разумеющегося превосходства, доступным только бюрократам среднего звена, – да и говорили они не про работу, – Ната сама напугалась своих слов, проскользнувших мимо её осознания прямо в речевой аппарат. Чувствуя, что уже попалась на крючок служителей закона, она продолжила, не дожидаясь вопроса Синкевича.

– …Да, они, кажется, говорили о политике. Больше я ничего не могу сказать, – заверила она себя и окружающих.

– Этого вполне достаточно, спасибо, – учтиво сказал лейтенант, останавливая диктофон в прыжке со стола. – Вы не могли бы отвести нас к месту произошедшего?

– Конечно, это на десятом этаже. Простите… – она обратилась к спутнице Дана.

– Сона Лайнекк. В отличии от лейтенанта, я не привыкла прыгать через турникеты.

Ната вытянула из кармана юбки смутно блестящий пропуск и приложила его к сканеру. Сона аккуратно просочилась через пропускной пункт и направилась к лифту. Дан уже давно к нему прискакал, и теперь с пугающей частотой барабанил по кнопке вызова. Лифт и так был на первом этаже, но, оскорблённый таким обращением, никак не хотел открывать свои двери для пассажиров.

Когда все трое вошли в несколько тесную для такого крупного здания кабину, Синкевич счёл нужным узнать больше о Нате.

– Я полагаю, вы уже давно занимаете свою должность, пани Дермлиг?

– Я работаю здесь почти два года, но секретарём пана Нитарского стала только в этом мае. Раньше он… искал в кандидатках других навыки, – Ната стояла спиной к Дану, но всё равно отвела глаза.

– Что вы имеете в виду? – Синкевич никогда не краснел, поэтому за него это сделала Сона.

– Ничего такого, просто как говорит Магда из бухгалтерии, раньше Нитарски и красивых, и молоденьких нанимал, но больше рефлекторно – все же так делают. Со временем он решил, что ему нужен кто-то более… компетентный.

– Мне кажется, он смог совместить приятное с полезным. Простите, больше не буду, – рука лейтенанта задрожала от жгучего желания врезать по барахлившей голове чем-нибудь твёрдым.

Остановившийся лифт позволил Нате проигнорировать намёк Синкевича. Она указала на кабинет №195, первый на этаже. Его дверь украшала металлическая табличка: "Б.А. НИТАРСКИ, МИНИСТР ЯДЕРНОЙ И ТАУМ-МАГИЧЕСКОЙ ЭНЕРГИИ". Предвосхищая неминуемый глупый вопрос, уже вырисовывающийся на улыбчивом лице Дана, секретарь сразу на него ответила.

– Минатомтаумэнерго реорганизовали в госкорпорацию всего три года назад. Никто не стал менять таблички, обычно всем и так понятно.

– Ах вот оно что… – Дан попытался то ли изобразить, то ли скрыть детскую обиду. – В любом случае, вы можете остаться здесь, если не хотите видеть место преступления ещё раз. А ты, Сона, не могла бы пройти со мной, пожалуйста?

– А куда я денусь.

Девушка ловко влезла в дверной проём впереди лейтенанта. Как оказалось, в кабинете бывшего министра едва помещались даже два стоящих человека.

Дан заметил, что кабинет Нитарского был бы чем-то похож на его собственную комнату, если бы в нём не царило такого безжизненного порядка.

Любой человек, считающий себя детективом, скажет вам, что комната – есть прямое продолжение её обитателя, которое зачастую может сказать о нём больше, чем он сам. Келья Нитарского же хранила гробовое молчание, или скорее соблюдала режим прекращения огня, как позже догадался Синкевич. Гигантский шкаф, или, вернее сказать, ряд полок, был полностью заполнен ровными батареями папок и совершенно закрывал северную стену комнаты, и, казалось, так и норовил занять её всю, вытеснив из неё всякое человеческое присутствие. В борьбе за скудную территорию участвовал и офисный стол – действительно деревянный, но дерево это было тех сортов, которые стесняются пускать даже на туалетную бумагу. Единственным, что защищало посетителей от его кошмарного облика, был толстый слой сигаретной сажи, оставившей, впрочем, свой отпечаток на каждой доступной поверхности. Стул для посетителей и истёртое кресло находились на самых очевидных местах, хотя едва там помещались. Невольным наблюдателем незримой борьбы стало квадратное окно с деревянными рамами, скрытое за растениями в горшках и занавесками траурно-белого цвета. Чёрные провода, соединяющие телефон и компьютер с внешним миром, собирались в пучок и убегали к потолку – частое зрелище для зданий, построенных на заре коммунальной эпохи. Сама вычислительная машина, поделка Ййре-Кьёновского завода, едва обгоняла по вычислительной мощности собираемые там же пылесосы, но обладал серьёзным преимуществом – распределялся среди государственных учреждений бесплатно. Завершающим аккордом этой симфонии, арбитром в битве шкафа и стола, была висевшая на самом видном для Нитарского месте рамка с фотографией гигантского морского окуня и покойника, затмевающего оба солнца своей улыбкой. Единственным тёмным пятном на идиллической картине стала пуля, прошедшая сквозь череп чиновника насквозь и угодившая ему на фотографии прямо в лоб.

Синкевич лишь вздохнул, когда увидел испорченный снимок: он ожидал, что такой персонаж, как Нитарски, любил рыбалку, но всё-же надеялся на какой-нибудь сюрприз. Неужели у бюрократов нет другого развлечения? Охота, настольный теннис, филумения в конце концов? Перечисление всех мыслимых хобби увлекло его, но Сона прервала его раздражённым вопросом.

– Дан, ради всех богов, Нитарски долго тут лежать будет?

– Да, на самом деле. Один я забрать его не могу. Но я тебя понял.

Синкевич вручил Соне старый механический карандаш и выпрыгнул из комнаты. Не обратив внимание на испуг Наты, он схватил с её стола кожаный планшет для бумаг. С неожиданной аккуратностью он вынул из него макет месячного отчёта, после чего умоляюще уставился на лежавшую рядом стопку чистой линованной бумаги. Ната тоже не стала ничего говорить, лишь протянув лейтенанту пару листов и издав полный одновременно раздражения и страха за снабжение родной полиции звук. Собрав из приобретённых вещей неплохое подобие полицейского планшета, Дан вернулся в кабинет и вручил его Соне с таким поклоном, с каким обычно вручают цветы или другие вещи, более приятные, чем линованная бумага.

– Боюсь, писать придётся тебе. В отделе медэкспертиз не понимают мой почерк.

Сона вздрогнула, вспомнив знакомую ей графитовую лавину петель и палок, выдаваемую лейтенантом за письменный севралийский язык. По крайней мере, из всех занятий, которые Дан мог ей поручить, заполнение документов было наименее абсурдным.

Синкевич в это время уже кружил около Нитарского, как чайка вокруг выбросившегося на берег кита. Он осторожно приподнял голову погибшего, стараясь ничего не задеть. Лицо покойника совпадало с представлением лейтенанта о его внешности, хотя удар об стол несколько смазал его черты. Его, как и другие части тела, он с азартом фотографировал. Сняв, наверное, под дюжину изображений покойника, Дан обратил внимание на его окружение, в особенности на освещавшее спину Нитарского окно. Застряв где-то посередине между прошлым и будущим, оно состояло из деревянной рамы и обработанного тройного стеклопакета. Оно довольно неплохо перенесло попадание, что давало возможность найти место выстрела. Покрутившись за спиной трупа, Дан быстро нашёл ракурс, с которого отверстия во всех трёх стёклах сходились в одну линию. Она прицеливалась точно на последний этаж находившегося в соседнем здании Министерства торговли. Синкевич решил сегодня же там побывать, но так как с момента убийства прошёл уже битый час и след преступника наверняка остыл, разумнее было бы сначала закончить дела здесь. Эта мысль напомнила ему о Соне, давно приготовившейся писать под диктовку.

– Напиши сначала заголовок – форма осмотра тела Z4, – лейтенант пересилил желание провести пальцем по луже чёрно-красной высыхающей крови. – в участке будут возмущаться, но они не могут не принять её, если написана каждая графа. Дальше идёт имя – Белик Анадович Нитарски. Пол – мужской, а вот раса…

Синкевич неожиданно встал в позу, в которую, как он ещё с детства думал, любили вставать знаменитые илтонские сыщики – задрал нос и почесал подбородок.

– Рас, которые нельзя отмести сразу, три. Кровь красная, значит остаются только две. Для гнома он маловат, – Дан мельком оглядел покойного – так что остаётся только один вариант – человек.

– Мы это и так знали. Хотя погоди! А если он вампир? – съязвила Сона, изобразив испуганное придыхание.

– Думаю, занавески тогда были бы подлиннее, – ответил Дан без тени упрёка и не меняясь в лице полез Нитарскому в карман, вытащив оттуда потрёпанный бумажник. – Дата рождения – 9 сентября 689, значит возраст на момент смерти… 72, кажется? Никогда не был силён в математике.

– 62, вообще-то, – возмущённо раздалось за дверью.

– Спасибо, Пани Дермлиг, может вы тогда нам и время смерти подскажете? – лейтенант прикладывал руку ко рту, как будто кричал, хотя едва повышал голос.

– 19:22, кажется, – ответили снаружи после заметной паузы и гораздо тише.

Дан вылез из-за стола и встал посередине комнаты, едва избежав столкновения со шкафом. Он почесал нос и огляделся по сторонам, задав в направление Соны странный вопрос.

– Ты, кстати, ничего такого не чувствуешь?

– А должна? Что конкретно?

– Ну, например, необъяснимый жар или холод, и тому подобные приметы.

– Да не то чтобы…

– Вот и я не чувствую. Тогда запиши ещё – уровень магического шума на месте преступления – ноль-ноль.

– Ты меня для этого сюда позвал?

– Нет, что ты! Совсем для другого!

Дан встал рядом с Соной и бросился жестикулировать руками в сторону Нитарского, как если бы отчаянно пытался продать подержанный автомобиль.

– Сона, скажи мне, почему он умер?

– Наверное, от старости, – она уставилась на брызги крови на занавесках.

– Я ведь серьёзно, – сказал лейтенант с совершенно несерьёзным лицом. – у тебя, помнится, медицинское образование? Так вот, описывать причину смерти во время осмотра тела должен врач. Или ты мне это хочешь поручить с моими десятью классами образования?

– Ладно, ладно, я поняла, – отмахнулась она. – Сейчас что-нибудь напишу.

Она впервые посмотрела на труп с того момента, как вошла в кабинет. Пуля попала Нитарскому в затылок, и похоже прошла где-то в стволе мозга, мгновенно оборвав его жизнь, чтобы затем убить его во второй раз – траектория снаряда завершилась прямо на его любимой фотографии. Следивший за взглядом Соны Синкевич вдруг вспомнил, что пуля – улика довольно серьёзная, и принялся выкручивать её из стекла. Несколько мгновений Сона без интереса наблюдала за ним, но потом отвлеклась на свои записи.

Когда весь лист оказался заполнен ровными рядами букв, она протянула планшет в сторону лейтенанта, пыхтевшего над виниловым пакетиком для улик.

– Большое спасибо, Сона, ты меня действительно выручила, – Синкевич изобразил в углу листка странную кляксу, которая была у него вместо подписи.

– Теперь я могу идти? – Сона сказала с безмерной усталостью в голосе.

Синкевич, уже отвлёкшийся на извлечение из компьютера Нитарского магнитной памяти, казалось, не обратил на свою спутницу много внимания, но всё же ответил ей с заметной заботой.

– Конечно. Прости меня за всё это, ладно? Я не знаю, как это обьяснить…

Держа в руках увесистый ящик магнитной плёнки, Дан повернулся к Соне, но она не могла смотреть на него слишком долго. Она знала Дана не меньше пяти лет, но никогда она не видела на его лице действительно печального выражения. Его живые, сияющие глаза были единственным, что не могло соврать о его чувствах, и потому с момента их расставания Сона старалась избегать даже самого мимолётного взгляда на них. Сейчас, она заставила себя посмотреть на его лицо, и содрогнулась, увидев всю вину и беспомощность, испытываемые этим гибнущим человеком. Он действительно погибал прямо у неё на глазах, которые стали для него единственным спасением. То, что разгрызало Синкевича изнутри, стеснялось только человеческого присутствия. В одиночестве Дан превращался в угасающий клеточный автомат, не обращавший внимания даже на свои жизненные потребности; он не вылезал из летней формы в ноябре, питался с периодичностью каторжного рабочего, и тратил тысячи на игрушечные поезда, потому что любить их было гораздо проще, чем себя.

Она отчаянно хотела облегчить его ношу, сказать ему, что в его неожиданных появлениях не было ничего страшного, но это была ложь – его катастрофа, трагедия полного распада Синкевича вселяла в неё ужас, от которого она могла отгородиться только за фасадом язвительной недоступности. Она не могла, не имела права ему лгать, поэтому ушла, не сказав больше ни слова.

Дан остался. Он взглянул на кабинет и на Нитарского в последний раз. Возможно, он снова совершенно один, но у него ещё были дела. У него ещё было время.

Он запечатал дверь кабинета нейлоновой сигнальной лентой и вошёл в лифт вместе с Натой. Какая-то очень далёкая часть его разума хотела спросить у неё ещё что-то важное для расследования, но произнёс он почему-то совсем другие слова.

– Ната, вы одиноки?

Пани Дермлиг слышала этот и подобные вопросы много, много раз за свою долгую жизнь; на этот случай у неё в голове всегда имелся едкий ответ, способный оттолкнуть любого мужчину, лезущего не в его дело. Она повернулась к оппоненту, чтобы нанести смертельный удар, но один взгляд в его озарённые аргоновым светом глаза дал ей понять, что стоящий перед ней человек находился совершенно в другой вселенной, нежели все остальные: он спросил этот вопрос абсолютно искренне, даже не подозревая, что тот может быть истолкован как неприличный; такое экстраординарное положение дел требовало совсем другого ответа.

– Да, я одинока, пан Синкевич.

– А как вы справляетесь с одиночеством?

На этот вопрос у Наты не было заученного ответа. Честно говоря, она вообще не знала, как справляется с одиночеством. Что это вообще значит, справляться с одиночеством? Если остаток твоей молодости проходит за графиками распределения тепла и цепочками ядерных реакций, то одиночество, по сути, вырождается из душевного состояния в самоочевидный факт.

– Никак. Никак не справляюсь.

– "Вот и я тоже…" – начало этой мысли он опустил, – может, в кино как-нибудь сходим?

Ната почувствовала какое-то виноватое облегчение: наконец-то разговор вернулся в знакомое русло! Такие вопросы были неприятны, потому что просто отвлекали от важных дел, а не потому что заставляли задумываться о самих понятиях "дела" и "важности". На мгновение она почувствовала, что может ответить что-то, что никогда до этого не говорила, но для этого было уже слишком поздно. Сработал отточенный за годы рефлекс.

– Простите, вряд-ли у меня получится. Много работы, понимаете…

– Конечно, конечно. Извините, если я вас обидел.

– Ничего. Я понимаю.

Двери лифта открылись. Вид проходной смутно напомнил Синкевичу об ещё одной важной детали, о которой он забыл спросить. Он снял со стены одну из фотографий и показал её опешившей Нате, указывая на вечного соседа Нитарского.

– Пани Дермлиг, у меня для вас последний вопрос. Кто этот мужчина?

– Это Лен Таниров, наш главный инженер. Многие считают его гением, но мне он не слишком нравится.

– Не подскажете, где его можно найти?

– Обычно он целыми днями торчит у себя в кабинете, но на этой неделе он вообще не появлялся на работе. Он живёт за городом, на своей даче в Рисовке. Я могу найти вам его телефон, если нужно.

Ната была готова отнести лейтенанта к порогу Танирова на руках; она чувствовала какую-то странную вину, от которой уже не представляла, как избавиться.

– Спасибо, но я думаю, у нас есть его адрес. Доброго дня, пани Дермлиг. Возможно, мы ещё увидимся.

Он повесил рамку на место и направился к выходу. Она постояла ещё немного, дождавшись, когда Дан совершенно, окончательно и бесповоротно исчезнет из её жизни. Она погасила последние лампы в опустевшем здании и пошла домой. Хрупкие снежинки кружились в воздухе, сталкивались и таяли слезами у самой земли.