Читать книгу Белеет мой парус - - Страница 11

Теперь фронт приближался с востока. Немцы объявили набор латышских парней в армию. Скоро они будут вынуждены стрелять в своих отцов и братьев – советских солдат.

В усадьбе трудились двое военнопленных – два Ивана, русский и украинец. Украинский Иван находился в привилегированном положении. Ему полагалось в месяц две пачки вонючих сигарет. Возможно, немцы считали, что украинская нация выше русской, поэтому украинцам предоставлялись привилегии. Хозяин фермы различий между Иванами не делал. Они оба выполняли всю тяжелую работу. Роптать никто не смел. За любой проступок могло последовать наказание – возврат в лагерь. Иваны между собой жили дружно и поровну делили сигареты, полагающиеся только украинскому Ивану. Вообще, украинского Ивана, похоже всё устраивало. Похоже, он примирился со своей судьбой и с прилежанием исполнял любые прихоти хозяев.

Совсем другим был русский Иван, с которым я подружился. Он совершенно не походил на сломленного человека, в его глазах всегда горел огонёк надежды на то, что рано или поздно всё изменится. По мере возможности, он старался мне помочь в выполнении повседневных обязанностей, вдобавок, научил меня играть в «очко». Эта карточная игра совсем не сложная, но, согласно неписанному кодексу чести, проигравший обязан расплатиться за проигрыш. После нескольких тренировочных игр, Иван предложил мне сыграть «на интерес». Денег у меня, естественно, не было. Иван поставил на кон пять немецких оккупационных марок и вопросительно поглядел на меня:

– «Будем играть или ты струсил?» – усмехнулся Иван.

– «У меня же нет денег», – ответил я с сожалением.

– «Не беда», – ответил Иван, – «ставь на кон ботинки».

Я сдуру согласился. Через несколько минут игра закончилась. Иван стал обладателем моих ботинок.

«В чем же я теперь зимой буду ходить в школу?» – мелькнула в моей голове явно запоздалая мысль. Иван, сунув подмышку мои ботинки, спокойно направился в сторону своей каморки. От безысходности я зарыдал. Как выпутаться из этого положения я не знал.

– «Ну что, сопляк, получил удовольствие от игры?» – услышал я голос Ивана.

«Если ты поклянешься, что никогда не будешь играть в карты, я верну тебе ботинки».

Конечно же я с радостью согласился.

Этот урок я запомнил на всю жизнь и никогда больше «на интерес» в карты не играл. Позже на флоте я научился играть в преферанс, но играл только при мизерных ставках.

С приближением фронта военнопленных с ферм угнали неизвестно куда. В «Калныньши» немцы завезли батарею тяжелых орудий, которые время от времени открывали стрельбу по невидимым целям. После залпа с воем летели снаряды. Взрывов слышно не было. Советские минометы несколько раз пытались накрыть батарею противника огнем, но у них это не получалось. Зато пострадали хозяйские коровы.

В эти дни их никто не пас. Коровы были привязаны к длинным цепям, позволяющим им двигаться по кругу и пощипывать траву. Два раза в день мы ходили и переставляли колья, к которым были привязаны цепи на новое место. Когда начался очередной артиллерийский обстрел, почти все животные были убиты осколками снарядов. Мы издали наблюдали, как мины рвались посередине стада, но помочь ничем не могли. Немецкие пушки снова не пострадали, невредимыми остались и мы.

Когда фронт подошёл ещё ближе, немцы снялись с позиции, и двинулись на Запад. За ними потянулись и наши хозяева на нескольких повозках, оставив на попечение слуг усадьбу и все, что не уместилось на телеги. Немногим латышским беженцам удалось уехать за границу. Большинство вскоре вернулось обратно. Как позже стало ясно, пытались убежать они не зря. После прихода советской армии, в Латвии заработали комиссии госбезопасности и тысячи латышей отправились в ссылку.

Нам бояться было нечего. Пользуясь суматохой, мы перебрались в усадьбу старосты, где работала мама. Сам староста сбежал.

Летом 1944 года советские войска выбили немцев почти со всей территории Латвии. Я видел, как жидкая цепь немецких солдат убегала на Запад. Один из немцев трусцой подбежал к нам. Правой рукой он, поддерживал левую, которая у локтя была перетянута ремнем и обмотана тряпками. Кисть руки, видимо, оторванная осколком мины, болталась на жилах и мешала солдату бежать. Как зачарованные мы смотрели на эту потерявшую жизнь кисть руки. Немец, глазами показывая на болтавшейся на ремне кинжал, просил перерезать жилы. Никто не тронулся с места. Тогда немец подошел ко мне.

– «Режь!» – приказал он.

Хотя руки мои дрожали, я вытащил его кинжал из ножен и перерезал жилы. Кисть тяжело шмякнулась в грязь у мои ног. Не говоря ни слова, даже не взглянув на меня, немец, покачиваясь, побежал вслед за своими товарищами. В моей руке остался острый немецкий кинжал с ручкой из оленьего рога. Год спустя, под напором назойливых просьб одного из старшеклассников, я поменял кинжал на авторучку. Наверное, уже тогда во мне формировался пацифист. Ручка оказалась дрянной, и плохо писала. Из нее постоянно вытекали чернила.

Примерно час спустя, после ухода немцев, в усадьбу ворвались советские солдаты. Судя по смуглым лицам и узким глазам, можно было предположить, что это казахи. Не обращая ни на кого внимания, они кинулись к повозкам и стали потрошить мешки, вываливая содержимое прямо на землю. Понравившиеся вещи рассовывали по карманам или за пазуху. У нас брать было нечего. Так что от своих мы не пострадали.

В усадьбе разместился штаб армейской части и нас переселили на скотный двор. Коров там уже не было, а запах навоза для сельского жителя иногда приятнее аромата французских духов.

Наши жилищные условия пытался улучшить приезжий генерал. Наверное, он был из политуправления и следил, чтобы местных жителей не обижали. Генерал приказал переселить нас обратно в хозяйский дом. Мы отказались – дом и так уже был переполнен солдатами и офицерами.

В волости установилась власть Советов. Земли крупных поместий были разделены между батраками. Начиналась новая жизнь. Для нас же она не изменилась. Просто так никто нас кормить не собирался. Пришлось наниматься к уже более мелким хозяйчикам, которые трудились плечом к плечу с наемными работниками и тянули из нас жилы еще больше.

Весной и осенью я неделями не посещал школу, нанимался на разные сельскохозяйственные работы. Весной мы с сестрой Валей пропалывали сахарную свеклу, а осенью ее обрабатывали для сдачи на сахарозавод. Это был изнурительный и плохо оплачиваемый труд. Приближалась зима, и земля примерзала к корнеплодам. Большими ножами мы счищали со свеклы землю и мелкие корни, отрезали ботву. Наши руки сильно мерзли и покрывались кровавыми мозолями. На пальцах трескалась кожа, и ломались ногти. Но я привозил домой то картошку, то мешок муки, и был страшно горд, что помогаю маме содержать семью.

Нельзя сказать, что я был букой и не заглядывался на девочек. От более близкого знакомства с представительницами противоположного пола меня сдерживало то, что я был одет хуже других. Да и на Аполлона явно не тянул. Из-за подъема тяжестей плечи сместились вперед, и я не мог их выпрямить. Спина стала сутулой. Ни одна девочка из школы не пыталась оказать мне какие-либо знаки внимания. Сам же я стеснялся заводить более тесные знакомства с девицами, да и свободного времени у меня никогда не было.

В хозяйской усадьбе после прихода советских войск образовалась специальная часть по ремонту танков и другой военной техники. Наши солдаты и офицеры старались, как могли, помогать нам в преодолении жизненных трудностей. Например, узнав, что я и сестры очень нуждаемся в обуви, и по этой причине прогуливаем уроки, командир части приказал интенданту подобрать для нас солдатские ботинки. Эти ботинки оказались не новыми, а латанными-перелатанными, но зиму мы в них проходили. Шоферы помогли нам сделать из гильз от снарядов своеобразные светильники. Верхняя часть гильзы сплющивалась. Перед этим в гильзу заправлялся лоскут солдатской шинели, который потом должен был служить фитилем. Оставалось только заправить лампу бензином и в комнате появлялось так необходимое особенно в зимнее время освещение. Спасибо шоферам, которые тайком снабжали нас дефицитным бензином и научили пользоваться лампой: оказывается в бензин нужно было обязательно добавлять соль, иначе мог случиться взрыв.

Я рано понял, что пора самому начинать поиск путей выживания. К счастью, я нашел на чердаке несколько пар зимних тапочек. Подошвы тапочек были дырявыми, зато верх, изготовленный из мягкого теплого вельвета, в крупную желто-белую клетку, выглядел вполне сносно.

Из пакли я плёл веревки и кольцами пришивал их к подошве. Получалась вполне приличная обувь, в которой можно было ходить даже зимой. Жаль, что в те времена нельзя было запатентовать способ изготовления подошвы. В восьмидесятые годы такие туфли считались модными.

В шестнадцать лет старшая сестра Лида устроилась в городскую больницу посудомойкой, где и проработала потом без перерыва целых сорок лет. Когда очень хотелось есть, я бегал к ней в больницу и там от сердобольной поварихи всегда получал миску жидкого манного супа.

В дальнейшем Лиде удалось закончить курсы диетических сестер. Своей судьбой она была довольна. Другая сестра – Валя, отличницей окончившая семилетку, не смогла дальше учиться. За учебу в гимназии надо было платить. Она поступила на работу в государственную страховую компанию.

Мне повезло больше всех. Осенью 1948 года в Бауску приехал бравый капитан-лейтенант Михельсон. Он был одет в роскошную морскую офицерскую парадную форму. На боку висел кортик. Всех мальчишек, заканчивающих седьмой класс, собрали в актовом зале школы. Капитан-лейтенант сообщил, что после восстановления советской власти в Риге открылось мореходное училище. Он предложил нам попытать счастья и подать документы для поступления в это престижное учебное заведение.

Позже мне стало известно, что это училище имеет давнюю и славную историю. В 1850 году в честь 25-летия царствования императора Николая Первого Рижский биржевой комитет собрал деньги для основания училища торгового мореплавания. О том насколько большое значение придавалось работе училища говорит особый Указ Николая I от 21 июня 1854 года, в котором царь распорядился освободить выпускников училища от призыва на воинскую службу, подушной подати и предоставить им бессрочный паспорт. То есть, подготовленные в Риге мастера морского дела приравнивались к дворянскому сословию.

Я не отходил от капитан-лейтенанта ни на шаг, восторженно глядя на него. Я решил стать таким же, как он, и вместо тряпья носить неотразимую форму морского офицера

Конечно, можно было еще поступить в ремесленное училище, куда тоже усиленно всех агитировали, но мне туда совершенно не хотелось. На учащихся этих заведений жалко было смотреть.

В поношенной хлопчатобумажной форме, полуголодные, они шныряли по рынку, в надежде добыть съестное. Ремесленники считались низшей кастой среди учащихся. Туда шли или двоечники, или отпетые хулиганы, которым деться было некуда.