Читать книгу Белеет мой парус - - Страница 6

Война вошла в нашу жизнь неожиданно. Среди наших знакомых, никто газет не выписывал. Радио тоже не было. Скорее всего, взрослые рассуждали о возможном начале военных действий, но до нас детей их тревога не доходила.

Как-то летним днём 1941 года мы с Васькой возились у колхозного пруда. И вдруг над нами со страшным воем пронеслась тройка, похожих на ядовитых ос, ранее не виданных нами, самолетов с черными крестами на крыльях. Спустя несколько мгновений на окраине колхоза прогремели три мощных взрыва. С громким криком с ближайших деревьев поднялась стая ворон и заметалась, не зная куда лететь. Мы с Васькой вскочили на ноги и, что есть мочи, помчались в сторону взрывов. Через несколько минут мы уже были на краю колхоза. Перед нашим взором открылись дымящиеся развалины небольшого бревенчатого дома, вокруг которого валялись искалеченные осколками и выброшенные взрывной волной различные домашние вещи. У колодца, опрокинувшись навзничь, бледный как мел, без всякого движения, лежал наш товарищ по играм Славка Иванов. Из небольшой ранки в Славкином виске стекала струйка крови. Глаза Славки были широко открыты. В них как бы читалось недоумение: «За что?»

Родителей Славки видно не было. Взрослые прикрикнули на нас и велели убираться прочь. У своих ног я увидел рваный по краям осколок бомбы и подобрал его. Осколок был еще теплым. Сказать, что я был напуган происходящим, значило бы погрешить против истины. Я был потрясен. Я понял, что мое детство кончилось. Что будет впереди, я не знал, хотя и чувствовал, что жизнь изменилась от плохого к худшему.

Наш колхоз находился в недалеко от станции Жары. Это маленькая станция в 70 километрах от Ленинграда. Через Жары проходила железнодорожная магистраль и шоссе Москва-Ленинград. Так вот, как раз перед приходом немцев, на станции и у нас в колхозе расположилась крупная красноармейская кавалерийская часть.

Красноармейцы были вооружены пиками и карабинами. Патронов у них практически не было. От пуль противника их должны были защищать латы. После первого, скоротечного боя с немцами эти латы еще долго валялись по обочинам сельских дорог. Мы вылавливали в лесу сбежавших кавалерийских коней и гарцевали на них до тех пор, пока немцы не приказали собрать их в табун и сдать властям.

Как оказалось, воевать немцы умели и своих солдат в первые месяцы войны берегли. Наступление на советское военное соединение, оборонявшее Жары, началось с нанесения бомбовых ударов, потом пошли танки… По слухам, на подступах к станции осталось более трех тысяч убитых советских бойцов. Немцы согнали население для сбора трупов красноармейцев и рытья траншей для их захоронения. Я тоже ходил смотреть, как хоронят убитых советских солдат. Большинство из них лежали в наспех вырытых саперными лопатками углублениях. В такую ямку солдат мог засунуть только голову. Наверное, атака немцев застала их врасплох. Все они погибли, так и не успев увидеть противника, а, тем более: выстрелить.

Рядом с убитыми валялись карабины и пустые брезентовые подсумки. Убитых немецких солдат нигде не было видно, но в Жарах появилось немецкое кладбище, состоящее из трех могил.

После этого боя по шоссе в сторону Москвы нескончаемым потоком двинулись немецкие танки и грузовики с солдатами. Откормленные немецкие битюги тянули тяжелые фуры, груженые всяким военным снаряжением. Казалось, что война уже заканчивается, что этот, закованный в броню, поток немецких отборных войск беспрепятственно движется вперед и никакая сила в мире не в состоянии его остановить.

На привалах немецкие солдаты устраивались по-домашнему. Они доставали из рюкзаков провизию, аккуратно вешали на яблонях свои френчи, предварительно разместив их на складных плечиках. Пожалуй, эти плечики удивляли колхозников больше. чем громадные танки. «Надо же, до чего немчура додумалась!» – говорили они.

Немцы не обращали на нас никакого внимания. Они пели свои песни, смеялись, играли на непривычных для нас губных гармошках. В колхозе находились старушки из латышек, знавшие немецкий язык. Они важно общались с солдатами. Старый дед Дрейерс сразу же преклонил колени перед немцами, и вознес горячую молитву Богу в честь избавителей от коммунистических сатрапов.

– «Теперь, наконец-таки, у нас будет порядок», – говорил Дрейерс,– «немцы народ деловой!» Когда не стало моей бабушки, я вспомнил, как она оценила надежды Дрейерса о немецком порядке, – «Старый ты стал, Янис, и изрядно поглупел! О каком немецком порядке ты рассуждаешь? Разве тебе твои родители не рассказывали от каких «порядков» мы сбежали из Латвии в Россию. когда там господствовали немцы? Лучше молись, чтобы Россия скорее победила и власти пришёл новый русский царь, вот тогда и будет настоящий порядок».

В начале войны и оккупации некоторые колхозники старшего поколения, состоявшего в основном из латышей и эстонцев, не испытывали особой вражды к немецким солдатам. Часть из них были обижены советской властью, и, может быть, в глубине души надеялись, что их жизнь теперь изменится к лучшему. Поговаривали даже, что все, кто владел раньше землицей, получит ее обратно в свое пользование. На пряжках ремней немецких солдат было написано: «Бог с нами». Это вселяло надежду.

На самом деле, немцам было наплевать, как к ним относится население. Они избрали тактику террора. Казалось, что всеми имеющимися способами, они стараются показать свое расовое превосходство над другими народами.

Для немецких солдат на захваченных территориях не существовало никаких запретов. Расстрелы евреев, цыган и прочих с их точки зрения подозрительных лиц, насилие над женщинами, грабежи и другие бесправные действия оккупантов, породили лютую ненависть к завоевателям и массовое партизанское движение. Народ чувствовал, что настала пора дать отпор врагу, иначе наступит конец существованию страны и народа. Гитлер и его сообщники не понимали, что с русскими связываться опасно. За всю историю бесконечных войн они никому не проигрывали вчистую. Нашу Родину пытались покорить французы, японцы, шведы и другие захватчики, но Россия как стояла на своей земле, так и стоит.

Партизан немцы очень боялись. К вечеру на перекрестках улиц колхоза выставлялись пулеметы, усиливались патрули. Нападений партизан при мне не было. Изредка на краю колхоза появлялись окруженцы (советские солдаты), которые не сдались в плен, а пробирались к своим через леса и болота. Местные жители помогали им, чем могли. Иногда окруженцы натыкались на немецкие патрули и тогда их расстреливали на месте.

Представители «высшей расы» тут же взялись за наведение порядка в нашем колхозе. Назначили старостой эстонку Эмму, которая до войны была председателем. С помощью старосты немцы переписали население и обложили каждый двор данью. Через месяц-два у колхозников не осталось ни одной коровы. Сено и зерно немцы изъяли для своих битюгов, которые оказались на редкость прожорливыми.

Мы горько плакали, когда дюжий немецкий солдат во дворе свернул голову нашей любимой курице Грете. Грета была воистину доброй и необыкновенно красивой курицей. Большая, с черным как ночь оперением и пурпурно красным гребешком, Грета каждый божий день повадилась навещать бабушку. Бабушкина лежанка стояла у самых дверей баньки. Дверь летом всегда стояла открытой. Грета подходила к кровати бабушки, вскакивала на нее и, проговорив на своем куриным языке приветствие, садилась у бабушкиных ног на специально постеленную тряпочку, чтобы снести яичко. После того как яичко было снесено, Грета громким кудахтаньем оповещала всех о своем триумфе. Бабушка не оставалась в долгу и прикармливала Грету хлебными крошками.

К началу войны мать заработала на трудодни телку и двух овец. Телку забрали немцы. Колхозное стадо овец, которое паслось вблизи центральной усадьбы, немцы расстреляли из пулемета. Полуживые тушки побросали в грузовик и увезли.

После прихода немцев и распада колхоза, мы снова остались практически без пропитания. Первой не выдержала бабушка. Она скончалась тихо, когда дома никого не было. Мне так и не достался завещанный бабушкой ножичек с отполированной деревянной ручкой, опоясанной медными кольцами. Ножичек бесцеремонно взял со стола рыжий немецкий солдат, заглянувший к нам посмотреть, нельзя ли чем поживиться. Выгнанный из своей хаты немцами, к нам переселился старый Дрейерс. Ходить Дрейерс к тому времени уже не мог. Из-за тесноты в баньке, его расположили под столом, там и он скоро отдал богу душу, так и не поняв сущности нового порядка.

На всей оккупированной территории было очень голодно. По сельским дорогам нескончаемым потоком шли изможденные голодом горожане, надеясь обменять что-либо на продукты питания. Картофелина считалась волшебным приобретением, не говоря о куске жмыха.

Жмыхом до войны кормили колхозный скот. Его остатки сохранились у некоторых колхозников. Колхозное стадо коров в начале войны советские власти перегнали на восток, чтобы ничего не досталось немецкой армии Работы для взрослого населения не было никакой.

В целом же жителям села жилось получше, чем горожанам. Осенью 1941, когда фронт перекатился через наши края, нам удалась собрать на неубранных полях колосья пшеницы и ржи, а картофель в подвалах домов практически был у каждого селянина. Сама по себе отпала необходимость кормить скот. Коров, свиней, овец и коз в первые же месяцы конфисковали немцы. В хлеву, где когда-то ютился колхозный скот, они разместили своих тяжеловесных лошадей.

За лошадьми ухаживал пожилой солдат Ганс, с которым у меня завязалась своеобразная дружба. Ганс подарил мне пару кавалерийских шпор. Я кое-как прикрепил их к своим галошам, и, воображал себя гусаром. Увидев меня в шпорах, немцы покатывались со смеху. Наверное, я был похож на общипанного мелкого петушка, который, сам того не сознавая, был посмешищем для оккупантов.

Чтобы как-то отблагодарить Ганса за королевский подарок, я стал ему помогать убирать навоз в хлеву, а потом начал приходить в хлев ежедневно, как на работу. Ганс не оставался в долгу. Он иногда тайком приносил мне в своем походном котелке изумительно вкусный наваристый чечевичный суп. Это суп я нёс домой. Каждому едоку доставалось по нескольку ложек.

В целом же на нас, пацанов, немцы не обращали никакого внимания, лишь бы мы не мешались у них под ногами. В первую военную зиму 1941 года я с другими ребятами вертелся около правления колхоза, где теперь размещался штаб немецкого соединения. Мы внимательно следили за снующими туда-сюда фрицами и ждали, когда кто-нибудь из них бросит в снег недокуренную сигарету. Счастливец тут же бросался на окурок, гасил его и бережно складывал в коробочку. На добытый таким образом табак можно было обменять разные полезные вещи. Неожиданно один из немецких солдат бросил в нашу сторону настоящий, похожий на маленькое солнышко, апельсин. Человек пять-шесть мальчишек, расталкивая друг друга, ринулись за ним. Счастливчиком оказался я. В свалке мне удалось ухватить апельсин, и, как мне казалось, добыча по праву должна была принадлежать мне. Но не тут-то было! Сын нашей соседки Альберт свалил меня в снег и отнял апельсин. Назвав его вонючим козлом в присутствии других мальчишек, я явно просчитался. Альберт вывернул мне руки за спину, повалил на землю и начал натирать мое лицо грязным снегом. Немцы гоготали, с любопытством наблюдая за неравным поединком. Потешив зрителей, Альберт встал, повернулся ко мне спиной и направился к крыльцу своего дома с моим апельсином в руках. Я не знаю, что подтолкнуло меня на этот необдуманный поступок, скорее всего обида. Я быстро вскочил на ноги, выхватил из поленницы крупное полено и со всего маху ударил обидчика по спине. Альберт рухнул на снег, не издав ни звука.

«Убил!» – промелькнуло у меня в голове. Бросив полено, что есть духу, я бросился бежать домой. Забежал, закрыл дверь на задвижку и стал смотреть в щель. Альберт продолжал лежать на снегу без всякого движения. Немцы тоже как-то притихли. Один из солдат подошел к лежащему Альберту и пошевелил его ногой. Опираясь на руки, Альберт с большим усилием приподнялся и, пошатываясь, поплелся домой. Весь день я просидел дома в ожидании порки от мамы или жестокой трепки от Альберта. Не произошло ни того, ни другого. На следующий день Альберт сделал вид, что ничего не случилось.

Когда летом 1942 года продукты питания у нас практически закончились, в колхозе появились несколько человек в незнакомой военной форме. Они говорили с нами по-латышски и агитировали латышей поехать в Латвию. Голод, как у нас говорят, не тетка. Выбора практически не оставалось. Предложение поехать в Латвию на любых условиях, было воспринято нами с благодарностью. Мы даже радовались грядущим переменам.

Оставлять нам, кроме могилы отца и бабушки, было нечего. Мы без осложнений выполнили требование властей: брать с собой только то, что сможем унести. Да нести-то было практически нечего. Одеяла, кое-какую одежонку погрузили в заплечные мешки. Из последних запасов муки мама напекла в дорогу лепешек. Мама взяла с собой библию на латышском языке, которая досталась ей от родителей, и еще несколько книг религиозного содержания. По этой библии я учился читать, и мне нравилось разглядывать в ней всякие чудесные картинки. Особенно запечатлелось изображение Авраама, с большим кривым кинжалом в руке, пытающегося принести в жертву Богу своего невинного сына. Без содрогания я не мог на это смотреть.