Читать книгу Белеет мой парус - - Страница 3

В купе ко мне никого не подсадили. Под легкий перестук колес я предался воспоминаниями о своем детстве, которое теперь казалось мне не таким уж и трудным. Главное – сохранилась вся наша семья. Были, правда, и потери, но о них я узнал гораздо позже от мамы, когда окончил мореходное училище и, надев форму офицера торгового флота с одной золотой нашивкой на рукаве кителя, гордым и счастливым приехал из Архангельска навестить её и сестер. Только тогда мама отважилась рассказать, что в 1930-е годы в России сгинули в неизвестность пятеро ее родных дядьев. Им, видите ли, взбрело в голову подать в Министерство Иностранных дел СССР прошение о получении выездной визы в Латвию, где родились их родители и находились родственники. В сталинские времена в нашей семье об их дальнейшей судьбе боялись говорить. Если бы я указал в анкете, при поступлении в Рижское мореходное училище, что мои родственники были арестованы, не видать бы мне училища. Мне повезло, что во время войны многие архивы в оккупированной части Ленинградской области пропали. А, может быть, представители латвийского КГБ не очень тщательно проверяли моё личное дело: ведь я несколько лет батрачил у латвийских помещиков, поэтому мое пролетарское происхождение ясно просматривалось не только по документам, но и во всем нищенском облике.

Мой отец Изот Федорович Пахоменков, русский по национальности родился в 1907 году в Псковской области. Он работал у моего дедушки батраком, где и познакомился с мамой. У моей сестры Вали сохранилась свадебная фотография родителей. Папа на фотографии выглядит статным красавцем, одетым в приличный темный костюм, мамин наряд очень скромен.

Мама, Пахоменкова Лина Андреевна (в девичестве Спрингис), родилась в 1895 году, в семье зажиточного латышского землевладельца, предки которого 1860-тые годы эмигрировали из Латвии, входящей тогда в состав Российской империи, в Новгородскую область, спасаясь от бедности в поисках лучшей жизни. Латыши слыли хорошими работниками. Не жалея своих сил и сил своих многочисленных детей, мои дед и бабка за сравнительно короткое время обустроили крепкое фермерское хозяйство. Из-за необходимости работать на ферме с раннего утра до захода солнца, их дети, в том числе и моя мама, настоящего образования не получили. Все знания были приобретены в баптистской воскресной школе. Тем не менее, мама научилась читать и писать как на русском, так и на латышском языке.

После Октябрьской революции деда раскулачили, и большая семья распалась. Мама с горечью вспоминала, что позже в тайнике нашлась куча уже никому не нужных «керенок», которые скупые родители откладывали на черный день вместо того, чтобы потратить их на образование детей.

На фотографии мама не выглядит как младшая, избалованная и всеми любимая дочь зажиточного землевладельца, а скорее, как измождённая тяжелым трудом прислуга. Родители невесты явно сэкономили на свадебном наряде дочери. Из украшений – маленький букетик полевых цветов и скромная фата, размером с носовой платок.

Глядя на эту фотографию, я всегда испытывал щемяще чувство жалости. Мне казалось, что маму поставили рядом с благополучным папой насильно, в спешке. Весь ее облик говорит об этом: плечи опущены, ноги сдвинуты в позу «утюга». Казалось, что она всецело погружена в молитву, отдает свою судьбу в руки Господа и клянется ему, что сделает все возможное чтобы её замужество был счастливым. Этот брак продолжался около двенадцати лет. Сначала на свет появилась моя старшая сестра Лида, а потом младшая сестра Валя, ставшая моим лучшим другом на всю жизнь.

В 1935 году папу перевели на работу в Бологое начальником пожарной охраны. Вскоре родители развелись по инициативе папы. Он перешел жить к более молодой женщине и переехал в другой город, забрав с собой обеих дочерей, моих сестер.

Мне не было и пяти. лет, когда пришло извещение, что папа умер. Оказалось, что во время празднования годовщины Великой Октябрьской революции, папин коллега смертельно ранил его ножом, приревновав к своей жене. Мама съездила на его похороны и привезла обратно моих сестер Лиду и Валю, которые мачехе теперь были не нужны.

После смерти отца, мама была вынуждена устроиться подсобной рабочей на железную дорогу. Для России это и по сей день обычное явление, когда женщины ворочают шпалы на железнодорожных путях.

Первый же рабочий день для мамы окончился трагически. Ее задел маневровый паровоз, и она оказалась в больнице с переломами ребер. Дома осталась беспомощная, прикованная к постели бабушка, я и двое моих сестер. Только благодаря помощи соседей, нашей семье удалось дотянуть до выхода мамы из больницы, нп её возвращение мало что изменило. Денег, выделенных администрацией железной дороги, едва хватало на хлеб.

Мама закупала впрок самый дешевый ржаной хлеб и давала ему постоять день-два, пока не зачерствеет. Нам она внушала, что черствый хлеб вкуснее свежего. Только позже я узнал, что расход черствого хлеба меньше, чем свежеиспеченного, то есть мама таким образом экономила на еде.

После смерти отца голод постоянно сопровождал нашу семью. Мама старалась изо всех сил, чтобы добыть средства на пропитание. Отчасти, ее выручало умение вязать шерстяные носки, варежки, кофты, свитера. Эта нехитрая наука была не по зубам русским соседкам, а трескучие морозы и холодные ветры способствовали росту заказов на мамину продукцию. Однако, вязание приносило какой-то доход, хоть соседки и не могли платить много. У них самих часто бывали пустые карманы и животы. Мы все чаще оставались голодными.

Помню, как старшая сестра Лида, которая уже поняла, как разжалобить маму, молила дать ей кусочек хлеба, грозя, что иначе умрет от голода. Может быть, и я просил маму о том же, но, скорее всего, мне, как самому младшему в семье, перепадал лишний кусочек.

Обстоятельства заставили маму записаться в колхоз, который назывался «Красный латыш». Слово «красный», должно быть, означало, что латыши порвали с проклятым буржуазным прошлым и объединились в общину нового типа для строительства светлого будущего. Колхоз выделил маме землю под посев картофеля и овощей. В перспективе можно было мечтать о заведении своих кур и другой живности.

Маме было безумно трудно начинать работать в колхозе. Поломанные ребра еще толком не срослись. Кроме того, труд был почти таким же тяжелым, как на железной дороге. Техники практически не было. Колхозникам приходилось все делать вручную. За свой труд они получали гроши. Владельцы домашнего скота и птицы облагались налогом. Сдавали государству часть молока, шерсти, куриных яиц.

Учитывая состояние здоровья мамы, на первых порах ее определили пасти колхозное стадо. Скот приходилось пасти в лесу, и мама ухитрялась заодно собирать там грибы и ягоды. Вечером она приносила нам целую бутыль молока, которое мы тут же выпивали, заедая корочкой черствого хлеба или вареной картофелиной.

В связи с тем, что свободного жилья в колхозе не было, новой пастушке выделили часть старой, построенной когда-то лесорубами для своих нужд, просторной бани. Печь в парной была сломана, а вместо нее поставлена плита, на которой готовили еду. Нам пришлось устроиться в предбаннике, поскольку в бывшей парной жил молодой парень Жан со своей матерью Лавизой. С соседями по бане мы жили дружно.

Разместиться всей нашей семье в предбаннике было не так просто. В одном углу поместили лежанку для бабушки. Она лет пять, как не вставала с постели, но на судьбу никогда не жаловалась. Нам она рассказывала сказки на латышском языке. Сказки были страшные и какие-то, как нам казалось, слишком замысловатые. Только годы спустя я понял, что некоторые сюжеты напоминали новеллы Бокаччо. Возможно, бабушка когда-то читала эти новеллы и теперь пересказывала их, слегка переделывая содержание. Мы – дети спали в другом углу предбанника. Кровать мамы стояла отдельно.

Зимой в нашем новом доме было страшно холодно. Выручил Жан. Снаружи он завалил стены баньки слоем земли и таким образом утеплил ее. Наше жилище теперь выглядело как маленькая крепость с двумя узкими бойницами вместо окон. Внутрь этой крепости можно было попасть через довольно большую дверь из толстых неструганых, плохо подогнанных досок, с многочисленными щелями, которые видимо по замыслу строителей были оставлены для удаления излишков пара. Никому и в голову не могло прийти, что в бане будут жить люди.

Чтобы стало теплее, мама навесила на дверной косяк старое ватное одеяло, которое сдерживало проникновение в баньку ветра и холода. По утрам дверные щели обрастали большими ледяными наростами и сосульками. Приходилось топором скалывать лед, чтобы выйти на волю.

Неудивительно, что в эту зиму простудилась и чуть не умерла моя сестренка Валя. Думаю, что у нее было воспаление легких. Врача не было. Приходил колхозный ветеринар и сказал, что Валя долго не проживет. Мне было очень жалко сестренку. Я гладил ее, ставшие почти прозрачными, тоненькие ручки, стараясь согреть их в своих ладонях. Валя была моей любимой сестрой, мне совсем не хотелось отпускать ее на небо к Богу, о чем просила мама в своих молитвах у постели больной. К счастью, Валя выздоровела. Наверное, помогла весна.

Наши дела стали меняться к лучшему, когда колхозу потребовался овощевод. Это что-то вроде помощника агронома по выращиванию овощей. Пришлось маме ехать в город Любань на курсы овощеводов, поскольку другой подходящей кандидатуры в колхозе не нашлось. Никто из молодых колхозниц не пожелал покидать свое хозяйство и мужа ради приобретения профессии.

Мама не любила вспоминать, как училась в Любани. По воскресеньям она приезжала домой и привозила с собой мешочек с кусочками хлеба, среди которых иногда даже попадался белый. Сердобольные женщины-работницы столовой позволяли маме собирать со столов эти кусочки, недоеденные посетителями.

Через два месяца курсы были окончены. Дипломированный овощевод – моя мама – теперь руководила бригадой женщин, учила их выращивать огурцы, помидоры и другие овощи. За новую должность ей начисляли дополнительные трудодни.

Трудодень – это – своеобразная норма, по которой осенью колхозник получал натуральную плату за свою работу. Давали зерно, мясо и другую сельскохозяйственную продукцию. За трудодни выплачивали и немного денег. Сначала, конечно, колхоз расплачивался с государством, а оставшаяся продукция, если остатки были, распределялась среди колхозников.

В Советском Союзе было немало и таких колхозов, которые на заработанные трудодни ничего не получали, так как не могли расплатиться с государством. Колхозники там жили только за счет продуктов, получаемых с приусадебных участков. Наш колхоз считался передовым, и колхозники своей жизнью были довольны.