Читать книгу Белеет мой парус - - Страница 9

Как хозяева ни тянули, после рождественских праздников пришлось им послать меня в школу, которая находилась километрах в пяти от усадьбы. Школа была восьмилеткой, с полным штатом преподавателей, интернатом, столовой и прочим. Учёба велась на латышском языке. Я слабо знал латышский, поэтому меня снова зачислили во второй класс. В качестве второго языка преподавался немецкий. Каждый день, кроме воскресенья, я семенил в школу и обратно, чтобы успеть поесть и выполнить обязанности по дому, от которых меня никто и не думал освобождать.

Учёба началась неудачно. По пути в школу я нагнал нескольких мальчишек с ранцами за плечами.

– «Куда прешь, оборванец?» – обратился ко мне старший пацан.

– «А тебе какое дело?» – огрызнулся я, пытаясь пройти мимо.

– «По шее хочешь?» – спросил тот же парень и шарахнул меня ранцем по голове.

Долго не раздумывая, я ринулся в бой и, закаленный в драках с деревенскими мальчишками, играючи расправился с противниками. Пришлось нанести несколько рассчитанных ударов и, в результате, посрамленные юные жители окружных хуторов оказались в заснеженной канаве. Я же с чувством собственного достоинства, самодовольный как молодой щенок, продолжал путь в школу.

Хуторские, конечно, не предполагали, что в моем хилом, но хорошо натренированном теле, с раннего детства жил дух неповиновения. Мне не раз приходилось вступать в схватку с более взрослыми пацанами в колхозе. Со мной предпочитали не связываться после того, как я чуть было не покалечил задиру и зачинщика всех драк пятнадцатилетнего Альберта.

Новые враги, которых я побил на дороге, учинили расправу надо мной в школьном дворе во время большой перемены. Целая орава мальчишек нанесла мне кучу тумаков и царапин. Пострадал левый глаз. После этой потасовки я еще долго ходил с фингалом. Пуговицы пиджака тоже оказались оторванными, как говорят, вместе с мясом. Пиджак я потом залатал, а вместо пуговиц пришил палочки. Получилось очень здорово. Мальчишки мне даже завидовали: таких роскошных пуговиц ни у кого больше не было. Драку прекратил, проходивший мимо директор.

– «Что здесь происходит? Кто затеял это безобразие?» – раздался его грозный голос.

Пока я поднимался с земли и счищал с себя грязь, стройный хор мальчишек ответил, что драку затеял новенький. Без лишних слов директор схватил меня за ухо и отвел в центр актового зала, где я должен был простоять до конца перемены в назидание другим дебоширам.

Актовый зал был большим и светлым. По утрам в нём выстраивались все ученики по классам. Дежурный по школе, один, из старшеклассников, под присмотром пастора, читал утреннюю молитву. Потом мы пели церковный псалом под аккомпанемент пианино, и только после этого начинались уроки. В зимнее время или в непогоду, во время перемен ученики должны были гулять в актовом зале. Прогуливаться разрешалось неторопливым шагом, парами по кругу. Мальчишки, конечно, норовили выбежать во двор, на свежий воздух.

Через месяц-два я восстановил мирные отношения с мальчишками из моего класса. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы разработать тактику усмирения «непокорных». Мои одноклассники приходили в школу в одиночку, каждый со своего хутора и так же возвращались обратно. Это обстоятельство я использовал в своих целях: устраивал засады на лесных дорогах. Налетая как коршун на очередную жертву, я мутузил её до тех пор, пока не слышал слово «сдаюсь».

На мальчишеском жаргоне это значило, что противник признает твое превосходство и больше против тебя выступать не будет. Таким образом, став лидером класса, я должен был исполнять и некоторые обязанности. Например, защищать своих товарищей и быть всегда в первых рядах, если возникала стычка с мальчишками из других классов. К счастью, таких случаев было не так уж много.

Уже второй год у нас в классе сидели братья-близнецы Янис и Ояр. Они были похожи друг на друга, как две капли воды. Выше всех в классе на полторы головы, с плотным телосложением, они отличались необыкновенной кротостью. Науки явно им не давались. Из всех библейских заповедей они запомнили только одну: «Если тебя ударили по одной щеке, подставь другую».

В школе училось немало бездельников, которые без конца глумились над бедными братьями и порою даже отнимали у них завтраки. В детстве немало натерпевшись от старших мальчишек, я решил взять Яниса и Ояра под покровительство. Им стало легче жить, теперь никто не смел их обижать. Это покровительство пошло и мне на пользу. Как выяснилось, братья были детьми состоятельных родителей. Их отец служил лесничим волости и владел довольно крупным поместьем. О положении этой семьи можно было судить по завтракам, которые братья поглощали во время большой перемены. Чего только в их ранцах не было! Мне такие лакомства не давали и по большим праздникам. Из аккуратного мешочка братья, в зависимости от дня недели, вытаскивали то бутерброды с маслом, то кровяную или копченую колбасу, то пироги с салом или ватрушки с творогом. Яблоки и другие фрукты братья жевали постоянно. Как-то во время большой перемены они и меня пригласили принять участие в трапезе. Сначала я отказался, но Янис сказал: «Не стесняйся, здесь еды на троих. Наша мама велела тебя подкармливать».

Такое подкрепление было очень кстати. Завтраки мне с собой никто не давал, так что я был вечно голодным. Мои хозяева кормили работников не очень-то хорошо. В обед, как правило, подавался наваристый суп на свином сале. Вареное сало вываливалось на большое блюдо, и его можно было есть сколько хочешь. Несмотря на вечное недоедание, сало мне в глотку не лезло. От него тошнило. Когда хозяин был в хорошем настроении, он отдавал служанке распоряжение принести из чулана кусочек копченого сала, которое я съедал с удовольствием. К сожалению, это случалось редко.

Утром подавали кофе, сваренный из жжёного цикория с ячменем. Хлеб можно было мазать патокой, которую варили из сахарной свеклы. На ужин варилась картошка с мясной приправой или молочный суп из обезжиренного молока, заправленный манной крупой. Летом давали полдник, который состоял из куска хлеба с творогом и миски путры. Путра – это латышское национальное блюдо, которое готовится на основе сыворотки, перловой крупы и творога. Когда путра закисает, ее приятно есть в жару.

Учеба в латышской школе давалась мне легко. Все педагоги кроме учителя немецкого языка относились ко мне терпимо. «Немец» состоял в организации «Айзсарги» (защитники). Это было что-то вроде национальной гвардии. Даже когда я отвечал хорошо, больше «тройки» он не ставил. «Немец» всегда ходил в полувоенной форме и требовал от нас соблюдения жесткой дисциплины. Он со своей семьей жил напротив школы и имел противную привычку использовать школьников в качестве прислуги. В нашем классе никто его не любил, но мы не могли себе позволить сделать ему какую-либо пакость. «Немец» был мстительным и его все боялись. Мы всегда радовались, когда у него случались неприятности.

«Немец» завел себе пуделя, назвал Цезарем и усердно занимался его дрессировкой. Нас ему, видимо, было мало. Как известно, пуделя надо выстригать. Новоиспеченный хозяин решил, как это принято, сделать из своего пуделя маленького льва. Сначала за стрижку взялась его жена. «Немец» надел кожаные перчатки и держал пса за голову. Пес терпел, пока его хозяйка выстригала ему одну лапу и бок. Возможно, она задела ножницами за живое. Пес взвизгнул и цапнул «немца» за палец.

– «Ах ты гад, кусать хозяина!» – он был вне себя от ярости – «сейчас я тебе, проклятая тварь, покажу, как кусаться!»

«Немец» схватил плетку и начал избивать Цезаря. Визг несчастного пса взбудоражил всю школу. В дело вмешался директор и посоветовал «немцу» самому браться за ножницы. Хозяйка, мол, пусть Цезаря подержит. Пес не станет кусать женщину. Через минуту уже визжала хозяйка. Цезарь, не выдержав над собой издевательства, куснул и её. Осознав, что совершил непоправимое, пёс с визгом бросился наутек. Гордый Цезарь не захотел быть львом. Он так и остался недостриженным. За строптивость последовало еще одно наказание. Пудель навсегда был изгнан из дома и был вынужден держаться в стороне от своих бывших благодетелей. Если пёс оказывался поблизости, «немец» швырял в него камнями. Мы поддерживали пса, как могли. Девчонки даже установили дежурство по его кормежке. В конце концов директору школы стало жалко изгнанника, и он велел возле столовой построить собаке конуру. Но наш общий любимец так и не превратился в сторожевого пса, его забрали себе братья-близнецы.

Были, конечно, и хорошие учителя. Больше всех я дружил с преподавательницей латышского языка. Она с пониманием относилась к моим пробелам в знаниях и, по мере возможности, старалась помочь. По устному у меня всегда были «пятерки». Хуже было с письмом. Я никак не мог сообразить, над какими гласными надо ставить черточки. Черточка над гласной буквой означала, что эта буква произносится как долгий звук. Когда мы писали диктанты, учительница подчеркнуто выделяла долгие гласные. За сочинения я всегда получал сдвоенную оценку: за содержание «пять», за грамматику – «два».

Когда я учился в третьем классе, с должности няньки меня перевели в пастухи. Вставать пастуху надо было с восходом солнца. До жары коровы должны были наесться досыта. В летний зной животных донимали слепни и другие твари. Коровы сбивались в кучи и, усердно работая хвостами и мотая головами, пытались избавиться от назойливых насекомых. Хотя стадо и было небольшим, коров двадцать и примерно столько же овец, хлопот у меня было много. Пасти приходилось то на скошенном поле, то в лесу. Вблизи всегда находилось поле овса, клевера или еще какой-либо культуры, которое принадлежало соседям. Если происходила потрава, сосед бежал к хозяину и требовал компенсацию за причиненный ущерб. В общем, оценить заботы и беды пастуха может только тот, кто побывал в его шкуре.

Мою жизнь отравлял юного возраста бычок, которого хозяин откуда-то привез для пополнения поголовья стада и прозвал Томом. Я старался избегать столкновения с Томом, но он меня невзлюбил с первого дня. Том считал себя в стаде намного главнее пастуха. Завидев меня, Том принимал боевую стойку. Его глаза наливались кровью, из широких ноздрей вырывались струйки пара, копыта рыли землю. В таких случаях я считал излишним испытывать судьбу и спасался бегством. К счастью, Том не очень любил бегать. Возможно, ему важно было самоутвердиться и доказать коровам, кто в стаде главный.

Я пожаловался хозяину, что Том норовит рогами пропороть мне живот. Хозяин вырубил из березового полена увесистую дубину и посоветовал мне таскать ее с собой.

С дубиной я не расставался, но испытывать на Томе не решался. Инициативу проявил сам Том. Он подкрался ко мне с тыла, когда я сидел на обочине глубокой канавы, и скинул меня на дно. Хорошо еще, что эта тварь не задела меня рогами, тогда никто уже не смог бы мне помочь. К счастью, дубина оказалась под рукой.

Пользуясь заминкой, я размахнулся и изо всей силы ударил быка дубиной по морде. Отражая атаку, Том мотнул головой, и удар пришелся прямо по кончику его рога. Том отскочил и волчком завертелся на месте. Еще через мгновение мы оба галопом разбегались с поля боя, причем, в разные стороны. Тем не менее, победа осталась за мной. Может быть, Том и считал себя победителем, но ко мне больше не приближался.

Работа пастуха осложнилась еще и тем, что порвались мои постолы (латышская национальная обувь, сделанная из куска сыромятной кожи). Новую обувь хозяин не давал, ссылаясь на устный договор, по которому мне в год была положена только одна пара. Мои ноги постоянно были до крови изрезаны стернёй.

После покоса озимых, коров выпускали на поля, где вырастала свежая травка, которую скот поедал с большим аппетитом. Закусив губы, чтобы не так чувствовалась боль, я босиком бегал за коровами.

Хуже дело обстояло осенью, когда начинались утренние заморозки. Когда я босиком выгонял ранним утром стадо в поле, трава была покрыта жестким слоем инея. По такой траве можно было пробежать метров пятьдесят, после чего начинали замерзать ноги. Меня спасала зимняя шапка. Время от времени я становился на шапку и таким образом грел ноги. Но шапка помогала ненадолго. Отогреваться приходилось и в свежей коровьей моче, хотя это было не очень приятно. В конце концов, хозяин выдал мне поношенные сабо (башмаки на деревянной подошве). Как-никак приближалась зима, а зимой босиком даже батраки не ходят.

Физически я был закален. Летом в легкой одежде бегал за коровами под жарким солнцем, дождем и ветром. Зимой – ежедневно натирался по пояс снегом и обливался ледяной водой. Тем не менее, длительное хождение босиком по мерзлой траве не прошло даром. У меня начали болеть суставы. Бывало, присядешь на корточки у печки, чтобы ее растопить, а подняться нет мочи. Жаловаться было некому.

Местным властям вменялось в обязанность строго следить за здоровьем подрастающего поколения. Рейху нужны были здоровые рабочие и солдаты. В учебных заведениях регулярно проводились медосмотры. Однажды, когда медосмотр проходил у нас в школе, мальчиков попросили раздеться по пояс. Подошла моя очередь предстать перед молодым эскулапом. Он велел широко открыть рот, заглянул в него, потом постучал молоточком по коленкам. Велел присесть, взмахнуть руками.

– «Молодой человек», – сказал он брезгливо, – «следовало бы вам заняться зарядкой по утрам. Для развития организма, вам надо чаще заниматься физическим трудом». Классная руководительница, которая присутствовала при осмотре, покраснела, и что-то зашептала врачу на ухо.

– «Н-да, – сказал врач». Осмотр был закончен.

Я не чувствовал себя обиженным. Мое состояние мне казалось естественным. Я был даже горд, что могу заменить любого взрослого работника на ферме. Я таскал на спине тяжелые мешки с зерном, грузил повозки с клевером, пилил вместе с хозяином лес и делал массу непосильных для моего детского организма дел. Хозяева внушали, что если я буду хорошим работником, то со временем, когда вырасту большим, смогу жениться на хозяйской дочери и, если повезет, сам смогу стать хозяином поместья. Они, конечно, не имели в виду свою дочь.

Как-то учительница велела написать сочинение «Лучшие минуты моей жизни». Как оказалось, в моей памяти таких минут не сохранилось. У меня, да и у моих сестер в детстве не было ни одной игрушки. Мы знали свои дни рождения и старались друг другу хоть что-нибудь подарить. Часто этот подарок, книга, например, переходил от одного ребенка к другому. Та же книга могла вернуться ко мне в виде общего подарка через три года.

Сочинение я написал, но с другим названием: «Минуты моей жизни», где вкратце изложил историю своего жалкого существования. За сочинение я получил «пять». Учительница сказала, что у меня есть задатки писателя, и этот талант следует бережно развивать. Но для этого у меня не было ни времени, ни возможностей.