Читать книгу Белеет мой парус - - Страница 4

Мы росли без особого участия родителей. В летнее время, с утра до вечера, детвора, подобно стае саранчи, перекатывалась по окрестностям колхоза, нанося немалый вред полям и садам. Ребятишки пяти-двенадцати лет, составляли команду шустрой мелкоты. В эту группу входил и я. Старшие ребята водили свою компанию и нас близко не подпускали.

Жить стало гораздо интереснее, когда в соседний барак въехала семья Орловых. В колхозе было несколько таких бараков-времянок, построенных для лесорубов. Лес в округе вырубили, лесорубы перебрались в другой район, а бараки остались. В этих примитивных постройках, практически лишенных элементарных удобств, расселяли колхозников.

Семья Орловых была типичной семьей русского рабочего. Глава семьи, отец Васьки, работал на лесном складе, а мать устроилась в колхозе. Детей в этой семье было много и с каждым годом Орловы ждали прибавления. Более жизнерадостных и непрактичных людей мне видать не приходилось. Орловы, с поражавшим нас энтузиазмом и беспечностью, жили только сегодняшним днем, совершенно не думая о том, что их может ждать завтра.

Они занимали половину барака, которая состояла из одной большой комнаты. Посередине барака была выложена печь с таким расчетом, чтобы обогревать весь дом. Вся семья спала на одних больших деревянных нарах, расположенных в дальнем конце комнаты. На нарах были разложены матрацы, набитые соломой. Подушек и простыней не было вообще. Взрослые и дети накрывались ватными одеялами или спали в летнее время голышом. Меня несказанно поразило не отсутствие на постелях простыней и подушек, а то, как спали все младшие Орловы. Они лежали на животах, поджав ноги к груди, как молящиеся в мечети.

В то время я еще не знал, как молятся мусульмане. Когда впервые моему взору предстали разнокалиберные голые попки Орловых, мне это напомнило картинку из книги о пиратах, на которой были изображены выстроенные в ряд корабельные орудия, готовые дать сокрушительный залп по противнику. Скорее всего, у Орловых от скудной пищи постоянно болели животы, и вышеописанная поза помогала им преодолеть желудочные колики.

Вся кухонная утварь Орловых громоздилась на большом обеденном столе, который в то же самое время был и кухонным. Тарелками и вилками Орловы за ненадобностью не пользовались. Котел с супом или кашей ставился на середину стола, и вся семья дружно начинала вылавливать ложками содержимое. Спешить особенно не рекомендовалось. Старший Орлов следил за порядком и мог своей деревянной ложкой врезать по лбу особенно ретивого едока.

На лесном складе, где работал грузчиком Орлов-старший, платили зарплату два раза в месяц. Колхозники завидовали рабочим: у них всегда была гарантированная заработная плата. Два раза в месяц у Орловых был праздник. Получив деньги, Орловы закупали невиданную нами раньше снедь. Кроме водки, без которой никакой праздник не обходился, на столе появлялись селедка, колбаса, белый хлеб. Для детей покупались сухари или пряники. Вся семья в эти дни как бы преображалась. После обильной трапезы Орловы приступали к выполнению интеллектуальной части праздника. Ваську заставляли брать балалайку, на которой он научился кое-как тренькать. В летнее время Орловы рассаживалась на крыльце барака и дружно начинали петь полюбившиеся всем песни. Васька с удовольствием подыгрывал семейному хору. Они пели и про удалого Хасбулата, и «Шумел камыш, деревья гнулись». Душой коллектива и главной запевалой хора была Нюрка – сестра Васьки. У Нюрки с рождения был чистый и звонкий голос. Когда она пела, на улице останавливались прохожие чтобы послушать.

– «Люблю синие цветочки по канавкам собирать. Люблю синие глазенки никогда не забывать», – пела Нюрка.

У меня от этих песен начинало ныть в груди, и не было сил уйти и не слушать.

Орловы любили петь и народные частушки. Это особый вид фольклора, совершенно неведомый жителю Западной Европы.

Частушки иногда придумывались на ходу и, носили не только лирический, но и остро политический характер. Подогретые водкой, Орловы-старшие не стеснялись в выражениях. В частушках, в частности, высмеивались жена Ворошилова, у которой юбка красная, а что-то другое – вшивое. Доставалось и самому наркому. Имя Сталина в частушках старались не упоминать. Это было слишком опасно.

Дети Орловых в любое время года ходили скорее раздетыми, чем одетыми. В мороз, босиком, со скоростью пули, они бегали в уборную, которая находилась метрах в пятидесяти от барака. Никакая хворь Орловых не брала.

Мы, мальчишки, были закалены, от того, что все лето с утра до позднего вечера проводили на улице. Я, естественно, примкнул к группе мелкоты. За нами неизменно увязывался и младший брат Васьки – Толька. Тольке явно с детства не везло. Видимо, от недоедания Толькины ноги выросли настолько кривыми и немощными, что при быстрой ходьбе они цеплялись одна за другую. Он падал и начинал горько плакать, призывая Ваську не оставлять его одного. Так как Васька тоже был хилый, постепенно обязанность по транспортировке Тольки перешла ко мне, как другу Васьки. В случае быстрой передислокации, я сажал Тольку к себе на спину и вместе с ним перемещался за ватагой мальчишек.

Мы ели все, что попадалось под руку. Весной в лесу, пока не было ягод и грибов, ощипывали заячий клевер, жевали листья щавеля, белую мякоть осоки. Потом, когда начинали созревать овощи и фрукты, делали налеты на яблоневый сад, огуречное, помидорное и гороховое поля. Наши желудки, как жернова, перемалывали все, что попадало в рот.

Дома большинство из нас питались кое-как. Я, например, только в мореходном училище узнал, что существуют закуски, первые, вторые блюда и десерт.

Мама на обед подавала только суп, сваренный из молодой крапивы, или щавеля, приправленный ложкой сметаны. Праздником было, когда она варила молочные клецки или пекла картофельные блины. Ужин тоже состоял только из одного блюда. Особенно вкусной казалась вареная картошка с грибами. Грибы мы собирали в лесу. Мама их отваривала в соленой воде и высыпала в бочку, стоявшую у входной двери. Сверху содержимое бочки придавливалось деревянной крышкой, на которую клался гнёт – большой камень.

По воскресеньям или церковным праздникам мама варила нам божественно вкусную манную кашу. Как коты вокруг горшка со сметаной мы ждали, кому выпадет счастье облизать ложку, которой мама ее размешивала. По заведенному обычаю облизывать ложку полагалась тому, кто в течение недели распушил больше всего шерсти для маминой пряжи. Приз часто доставался мне. Я был самым младшим в семье и меня жалели.

Летом к нашим соседям приезжала городская семья дачников. Я стеснялся к ним близко подходить. Дети дачников, по моим понятиям, были роскошно одеты и даже не смотрели в нашу сторону. По вечерам мать дачников жарила блины на летней печурке во дворе. Насколько нам было видно, блины пеклись из белой муки на сливочном масле. Божественный запах блинов будоражил ноздри и мы, глотая слюни, не расходились до тех пор, пока горку блинов не уносили в дом. О таких блинах я тогда и мечтать не смел.

Мы, мальчишки, с большим нетерпением ждали лета, когда, другой одежды кроме трусов, не носили. Купаться в местном пруду начинали сразу, как только темный зимний лед опускался на дно. Бегая по лужам, мы все время выдумывали способы, как отличиться и выделиться среди других. Я, например, как-то на спор выкупался в дорожной канаве, когда она ранней весной была заполнена месивом, состоящим из снега и воды – и ничего со мной не случилось, даже насморка не было.

Далеко не все наши затеи кончались успешно. Как-то один из старших мальчишек Альберт принес горсть махорки. Он внушил нам, что пора взрослеть, а не быть сопляками. Для этого нужно было скрутить из газетной бумаги приличной величины цигарку, насыпать туда махорку и выкурить ее взатяжку, выпуская дым из ноздрей. Не желая казаться маменькиным сынком, я проделал эту процедуру. Через какое-то время меня начало рвать, поднялась температура. Я с трудом добрался до дома и улегся в постель. Я боялся, что, вернувшись с работы, мама учует запах махорки, и тогда мне не избежать настоящей порки. Мне иногда доставалось от мамы, чаще всего из-за порванных штанов или мелких шалостей. Наказывала меня мама не так, как другие матери. Она не ограничивалась шлепком по заднице, или подзатыльником, как это делали матери моих друзей. Обычно экзекуция была более изобретательной. Виновнику проделки, то есть мне, приказывалось сходить в ближайшие кусты и сломать розгу для наказания. Розгу я старался выбирать из ольхового куста. Такой прутик ломался от малейшего удара. Как правило, я начинал реветь задолго до того, как моей задницы коснется эта, так называемая, розга. Мамино наказание было очень обидным. Но, поревев немного, я ей прощал. Я очень любил свою маму.

Чтобы как-то заглушить запах махорки, я пожевал зеленые стебли лука, но махорка, по моему мнению, была настолько ядовитой, что могла перебить любые запахи. К счастью, мама ничего не заметила. Она положила мне на голову компресс с уксусной водой, и на этом все закончилось.

Результат эксперимента оказался неожиданным. На долгие годы у меня появилось отвращение к табаку. Я за километр мог почувствовать запах сигаретного дыма. А если курильщик был рядом, меня начинало тошнить.

Из-за проделок Альберта нам, несмышленышам часто попадало от родителей. Как-то, пользуясь слепотой моей бабушки, Альберт проник к нам в баньку и вытащил из маминой библии весь имеющийся у нас капитал – десять рублей. Мама все свои сбережения прятала в библии. Ей казалось, что более безопасного места в мире нет, хотя библия лежала на полке у всех на виду. По убеждению мамы, Бог хранил нас и все то, что нам принадлежит. Если Альберт украл деньги, значит это было угодно всевышнему.

Как ни странно, в этой ситуации Альберт проявил и некоторое благородство. Он пригласил меня съездить, якобы за его счет, в ближайший городок Любань на поезде и там развлечься.

Добравшись пешком до станции Жары, до которой было километров пять, мы сели на проходящий поезд и отправились в Любань. Билетов на поезд Альберт, конечно, не взял, посчитав это излишней тратой денег. Я чуть не умер от страха, когда в вагон зашли двое железнодорожников. К моему счастью, билетов никто у нас не спрашивал, и скоро мы оказались в Любани.

Первым делом Альберт купил на станции мороженое. Мороженое продавали тетеньки в белых халатах. Оно хранилось в больших бидонах. При помощи специальной формочки мороженое закладывалось с двух сторон вафельными крышечками, на которых были имена мальчиков и девочек. Можно было заказать мороженное со своим именем и съесть. Убедившись, что крышечек с нашими именами нет, мы съели несколько порций мороженого с чужими именами. Наевшись досыта доселе неизведанного мне продукта, как преданный пес, тая от любви к хозяину за его щедрость, я плелся за Альбертом по пыльной улице, ожидая какие еще чудеса преподнесет мне Фортуна.

Ждать пришлось недолго. Альберт направился к кинотеатру и купил два билета на фильм «Человек с ружьем». Этот фильм широко известен в России и по сей день. В нем рассказывается, как солдат-крестьянин ищет правду и узнает ее только у вождя пролетариата Ленина. Этот день, как я тогда считал, был одним из самых счастливых. Впервые в жизни я узнал вкус мороженого и увидел кино.

Благополучно вернувшись домой, я рассказал маме о своих приключениях и взахлеб хвалил Альберта, какой он замечательный товарищ. Не дослушав моих объяснений, мама спешно взяла библию и, полистав ее, убедилась, что денег там нет. Наверное, сам Бог ей подсказал, куда они делись. Мама тут же поспешила к соседке, матери Альберта и вдвоем они быстро раскололи преступника. На чем в конечном итоге сошлись высокие договаривающиеся стороны, не знаю. Возможно, мать Альберта возместила маме часть потраченных денег. Моя дружба с Альбертом после этого случая кончилась навсегда. Он посчитал, что я его предал и поэтому перестал обращать на меня внимание.

Как и все мальчишки в мире мы, сельские сорванцы, любили оружие. Каждый из нас делал себе лук со стрелами. Мы часто соревновались, стреляя по мишеням, устраивали баталии на деревянных мечах и шпагах. Потом мы научились у старших мальчишек делать пистолеты. Для этих целей использовались отрезки медных трубок, добытых на колхозной кузне. Один конец такой трубки расплющивался молотком. В нем сверлилась дырка, чтобы трубку можно было шурупом или гвоздем прикрепить к деревянному ложу. Для прочности трубка накрепко прикручивалась к кожуху еще и медной проволокой. Получалось что-то вроде пистолета. Ближе к расплющенной части ствола просверливалась крохотная дырочка, через которую поджигался, находящийся в трубке заряд. Вместо пороха мы обычно использовали серу, которую соскабливали со спичек. Стрелять из таких пистолетов было крайне опасно. Были случаи, когда они разлетались на куски, нанося владельцу увечья.

Мы играли и в более безобидные игры. Самой популярной игрой среди деревенских ребят в летнее время была лапта. Мальчишки поменьше играли в фантики и перья. Фантик – это конфетная обертка. Их мы находили на железнодорожном вокзале, разглаживали и складывали аккуратно в виде конверта. Самыми дешевыми фантиками считались обертки от карамелек, а дорогими – от шоколадных конфет. Игра заключалась в том, что фантик клался на верхнюю часть ладони. Игрок ударял пальцами руки, на которой располагался фантик, о край стола. По инерции фантик пролетал на некоторое расстояние и шлепался на стол. Второй игрок проделывал ту же процедуру, пытаясь своим фантиком накрыть фантик противника. Если это удавалось, фантик переходил в его собственность.