Читать книгу Люди, цифры и прочие глупости - - Страница 10

Маргарита Сергеевна встретила Стаса на крыльце. Она стояла как статуя, которую венчал большой чёрный кот Бенедикт (похоже, бессмертный, потому что Стас помнил его ещё студентом). Бенедикт восседал на плече Маргариты Сергеевны с видом посла маленького, но гордого государства.

– Заходи, дорогуша, – сказала она, прищурившись. – Только ботинки вытри. Спина уже не та, устала держать фасон.

Она выглядела то светской дамой с портретов Рокотова, то старухой с картин Босха – сухой профиль с аристократической горбинкой надуло, видимо, прибалтийским ветром. Иногда мерещилось, что из-под слоя морщин вдруг проглядывала красотка Марго – смешливая, надменная и по юному жестокая к страданиям своих поклонников.

Её кабинет напоминал музей литературных аномалий: на полках стояли книги с автографами от известных и неизвестных гениев, пожелтевшие письма от редакторов – это было в те трепетные к писателям времена, когда издательства, отказывая в публикации, посылали почтой письма с сожалениями и пожеланиями. Рядом с раритетными фарфоровыми слониками уживалась статуэтка Гоголя с пером вместо носа. На стене висел портрет Бродского – Маргарита Сергеевна утверждала, что он ей подмигивает, когда она врёт.

– Садись. Чай с твоим любимым? Крыжовниковым?

Маргарита Сергеевна проникновенно слушала излияния Стаса о романе с нейросеткой Ликой:

– А ведь, по сути, твоя Лика – это как Софья Толстая для Льва Николаевича. Только без любви…

– Она хотя бы не рвёт рукописи, – засмеялся Стас.

Он протянул ей распечатанные первые главы. Она долго протирала очки, а потом отложила их в сторону, и, прищурившись, стала смотреть:

– «Луна – забытый в небе лайк». Остроумно. В моё время мы называли это «стихами на салфетке».

Нейросетка в телефоне ёкнула: «Спросите её про Бродского. И про перо в носу Гоголя. Это поможет наладить контакт».

– Маргарита Сергеевна, а что у Гоголя с носом? – кивнул он на статуэтку.

Она усмехнулась:

– Ну, с носом у Гоголя вообще были проблемы… А это подарок одного дурака. Говорил: «Нос – символ утраченного дара». Я ему ответила: «Ваш-то дар не утрачен – его просто не было». А статуэтку взяла. Напоминание, что даже Гоголь сжёг второй том.

– А Бродский подмигивает? – рискнул спросить Стас.

– Только когда вру. Вот сейчас, например, – она указала на портрет, – Я сказала, что твой текст – не полная чушь.

– Маргарита Сергеевна, вы же понимаете – времена меняются. Сегодня понятие вдохновение…

– Сегодня вдохновение генерируется как спам – перебила она.

– А, может, стоит игра свеч? Мы уже не ждем солнца, а включаем свет, – спросил Стас, глядя на пепел, падающий мимо пепельницы в виде мавзолея.

– Может, и стоит, – она неожиданно улыбнулась, – Потому что иначе пришлось бы признать, что мы просто машем кулаками вместо драки. А это… скучно. Хотя…данные можно стереть, сервер отключить, а бумага живёт тысячу лет. В бумаге есть шершавость…

Лика резюмировала разговор:

Маргарита Сергеевна – 75% мудрости, 20% иронии, 5% ностальгии. Рекомендую добавить её в роман как символ уходящей эпохи. Как шершавость, на смену которой приходит зеркальная гладкость.

Стас ответил: «Не надо. Символы – это тоже своего рода алгоритмы. А она – просто пьёт чай из треснутой чашки покойного мужа и верит, что Бродский всё ещё подмигивает».

Маргарита Сергеевна поселила его на втором этаже – в комнате, где пахло старыми книгами и яблоками прошлогоднего урожая, высушенными на газетах. Окно выходило в сад, где клёны сбрасывали листья, словно ненужные черновики, а дождь хаотично молотил по крыше и казался таким уютным, что напомнил детство. Казалось, откроется дверь, и зайдёт мама с кружкой тёплого молока на ночь.

– Тут жил поэт, – сказала она, вручая ключи с ржавым брелоком, – Писал оды картофелю как символу жизни. Говорил – раньше были писатели-почвенники, а он картофельник. Если ночью услышите стук – не пугайтесь. Это либо его призрак, либо мыши. Они у него тоже литературные.

– Вы о нём в прошедшем времени…

– Умер от цирроза печени. Картофель – хорошая закуска.

Стасу стало немного не по себе. Не то, чтобы он был подвержен суевериям, но всё же… Комната была обставлена с нарочитой небрежностью: письменный стол с выщербленной клеёнкой, диван, провалившийся в объятиях поколений гостей, и этажерка, где «Мастер и Маргарита» соседствовал с брошюрой «Удобрение для чайников». На подоконнике стояла пустая бутылка из-под портвейна – видимо, осталась от поэта.

… Дом Маргариты Сергеевны оказался пристанищем для тех, кого ветер занёс между строк реальности. К вечеру в гостиной собирался цвет местной богемы:

– Это Леонид, – кивнула хозяйка на лысеющего мужчину в обвисшем вязаном свитере, – Пишет роман о том, как Гоголь выжил бы в эпоху доставки еды.

– Не выжил бы, – возразил Леонид, – Его бы забанили за троллинг.

Рядом сидела юная девушка с синими волосами, декламировавшая стихи про крушение надежд. Маргарита Сергеевна шепнула:

– Наша Сапфо. Только вместо Лесбоса – общежитие филфака.

В углу курил тип в плаще – пародия на Хемингуэя. Он мрачно бубнил:

– Писать не о чем. Всё уже украли нейросетки.

– Украли? – съязвила Маргарита Сергеевна, разливая чай, – Вы богатый человек, у вас есть что украсть.

Лика в телефоне, словно обидевшись, выдала уведомление:

«Я не вор, я ваш архив. В том числе архив ваших штампов.»

Седовласый Семён, задремавший в кресле под портретом Горького, вдруг проснулся:

– А помнишь, Риточка, как мы в восьмидесятом писали коллективный роман о покорении целины? Ты ещё вставила главу про любовь тракториста к учительнице…

– А секретарь выдрал страницы и орал, – со смехом подхватила Маргарита Сергеевна: «Любовь у вас получилась слишком буржуазной. Какое такое влечение вы описываете? Любовь для советского человека – это прежде всего дружба, взаимоуважение и общие цели», – закончила Маргарита Сергеевна со смехом.

Людмила, известный автор любовных романов, печально задумалась:

– А знаете, в этом что-то есть… правда.

Семён прокомментировал:

– Просто Люсенька под впечатлением сериала «Содержанки».

Все рассмеялись и задумались. Каждый о своём.

… Ночью, когда гости разошлись, а дом затих, Стас спустился на кухню – Маргарита Сергеевна сидела за столом, правила чью-то рукопись красным карандашом.

– Не спится? – спросила, не поднимая глаз.

– А вы не устали от всего этого? – кивнул Стас на пачку рукописей.

– Устала. Но кто-то должен… – Она вдруг улыбнулась. – Ладно, идите спать. Завтра придёт наш местный Достоевский. Пишет про убийцу, который перестал убивать, осознав, что он «тварь дрожащая и права не имеет». Говорит, это пародия на литературные штампы.

– Мудрёно, но модно… – улыбнулся Стас.

– Суета… а суть та же, – пробормотала Маргарита Сергеевна, глядя в окно, – Раньше писали в стол для мышей. Теперь – в облако для ботов. А цензор… – она глянула на экран, – теперь он в каждом лайке.

Стас подошёл к Маргарите Сергеевне и тоже посмотрел в окно.

– Вы тогда… правда верили, что ваши тексты кто-то прочитает?

– Верили, что правда важнее всего. Даже если её прочитают только мыши в столе.

В эту ночь Стас, отвыкший от такой дозы общения, долго пытался уснуть, стараясь не прислушиваться к шорохам – то ли старая черепица постукивала от ветра, то ли вздыхал неприкаянный призрак поэта-картофельника.