Читать книгу Судьба по договоренности - - Страница 7

Глава 7. Инесса

Дверь хлопает так, что дрожит стекло в раме.

Я остаюсь одна – в комнате, где всё слишком чужое: запах дерева, тяжёлые шторы, строгая мебель, и воздух… как будто здесь нельзя жить легко. Здесь можно только выживать.

Я стою неподвижно несколько секунд, прислушиваясь: шаги Мурада по коридору удаляются, потом стихает всё.

Только моё дыхание.

Я сглатываю и вдруг понимаю, что я… сдерживалась. Даже не плакала. Как будто внутри меня сработал какой-то механизм: не показывай слабость, не давай ему удовольствия.

Я сажусь на край кровати и нервно смеюсь – коротко, тихо, почти беззвучно.

– Боже… – шепчу себе. – Вот и попала.

Смех сразу превращается в ком в горле.

В доме отца было по-другому. Не свобода – нет. Но хоть не эта клетка.

Там мне разрешали выходить на улицу. Иногда. По делу. Под присмотром, конечно. Но всё равно – небо было настоящим. Воздух был настоящим. И отец, как ни странно, хотел, чтобы меня видели: чтобы быстрее пришли свататься, чтобы “не засиделась”.

Мне разрешили учиться – только потому, что дедушка заставил отца поклясться. Дедушка был единственным, кто смотрел на меня не как на вещь в сундуке, а как на живого человека.

И вот дедушки нет.

Если бы он был жив, он бы остановил это безумие. Он бы не дал меня отдать туда, где за “право голоса” тебя хватают за руку и тащат вверх по лестнице, как непослушного ребёнка.

Я смотрю на свои пальцы. Они до сих пор помнят его хватку.

Я не его рабыня…

Но в этом доме, похоже, мои мысли никого не интересуют.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть так, будто меня ударили.

– Да?.. – осторожно отвечаю я.

Дверь приоткрывается.

На пороге – свекровь.

Я сразу вспоминаю утро: как она отказалась смотреть простыни, доверившись словам, что я была невинна. И как Заира пришла смотреть вместо неё – высокомерная, холодная, будто проверяла товар.

Заира… Она вообще не похожа на остальных женщин. Она не улыбается, не суетится, не говорит “как скажете”. Она смотрит на всех сверху вниз, как на грязь под ногтями. Даже на меня – особенно на меня.

Свекровь входит тихо, закрывает дверь и… неожиданно обнимает меня.

Я замираю.

Мне даже неловко – как будто я не имею права на эту теплоту.

– Прости меня, дочка, – говорит она тихо, прижимая меня к себе. – Там… за столом… я ничего не могла сказать.

Я шепчу:

– Нет, ма. Вам не надо… я не хочу, чтобы Мурад ещё и на вас злился.

Она чуть отстраняется, смотрит мне в лицо. Глаза усталые. Но в них есть что-то мягкое. Как будто она давно привыкла молчать и терпеть, но ещё не разучилась сочувствовать.

Она берёт меня за руку и садится на кровать, усаживает рядом.

– Ты такая юная, – говорит она, гладит мои пальцы. – Я тоже в твоём возрасте вышла замуж. Мне было так тяжело… Ты даже не представляешь.

– Представляю, – вырывается у меня горько. – По-моему, у вас здесь у всех одно и то же.

Свекровь грустно улыбается.

– У тебя забрали то, чего ты так желала. Учёбу. Простую жизнь. Прогулку без страха. Я понимаю тебя, Инесса.

Я сглатываю.

– Почему Мурад… такой строгий, ма? – спрашиваю я и сама слышу, как дрожит мой голос. – Он… он будто ненавидит всё вокруг. И меня… особенно.

Она долго молчит. Будто выбирает слова.

– Он таким не всегда был, – наконец говорит она. – Раньше он… смеялся. Представляешь? Мурад смеялся, когда был маленький. Он мог часами сидеть с книгами. Даже стихи учил.

– Стихи?.. – я не верю.

– Да. Но потом… – она смотрит в сторону, будто видит прошлое. – Его отец начал “делать из него мужчину”. Жёсткость. Контроль. Порядок. Никаких слёз. Никаких “хочу”. Только “надо”.

Я тихо спрашиваю:

– И он стал таким, потому что его сломали?

Свекровь кивает почти незаметно.

– Его отец говорил: “Если ты не будешь держать всех в кулаке, тебя раздавят”. И Мурад… слишком буквально это воспринял. Он стал тем, кем его учили быть. Да, он жесток. Да, он бесчувственный.

Слова “жесток” и “бесчувственный” она произносит спокойно, как диагноз.

– Но иногда… – она чуть прищуривается, – в нём есть то, что ты ищешь. Не знаю, как объяснить. Вспышка. Внутренняя доброта, которую он сам ненавидит. Как будто любовь для него – слабость.

Я смотрю на неё внимательно.

– Извините, что говорю это… но вы правда думаете, что Мурад способен любить?

Она вздыхает.

– Он нас любит. Потому что мы его семья с рождения. А тебя… – она делает паузу, как будто эти слова опасные. – Тебя он может полюбить как супругу. Но это будет не сразу. Он будет сопротивляться. Он будет ломать тебя – потому что боится, что ты сломаешь его.

– Я? – я почти смеюсь. – Я же… маленькая. Я даже голос поднять боюсь.

Свекровь качает головой.

– Ты не маленькая. Ты просто ещё не поняла свою силу. Ты принесёшь ему и хаос, и успокоение одновременно. Вопрос в том, выживешь ли ты, пока он это поймёт.

Эти слова странно ложатся внутри: как надежда… и как предупреждение.

Я уже хочу спросить про Заиру, про то, почему она такая, почему она распоряжается здесь как хозяйка, но свекровь вдруг встаёт.

– Я пойду, – говорит она. – Он сейчас злой. И если увидит меня здесь… будет кричать.

– Он кричит на вас? – вырывается у меня.

Она улыбается. Улыбкой женщины, которая давно привыкла к боли.

– На меня он уже не кричит, Инесса. Он просто молчит так, что страшнее любого крика.

Она уходит, оставляя после себя тихий запах духов и ощущение, что в этом доме хоть кто-то видит во мне человека.

Третий день Мурад не появляется в нашей спальне.

Третий день – тишина вместо мужа.

Я думала, молчание будет подарком. Но оно оказалось наказанием.

Мы пересекаемся на завтраке: он садится, как хозяин, как царь. Разговаривает с отцом. С Арсеном. С кем угодно – только не со мной.

Иногда он смотрит на меня. Не как на женщину. Как на проблему.

И каждый его взгляд говорит: ты мне должна. Даже когда молчит.

Ужин дома он был только один раз. Остальное время – где-то там, в своём мире.

Я ловлю себя на мысли, которая должна бы меня радовать: может, у него любовница?

И мне легче. Потому что тогда он не придёт ко мне.

Но потом приходит другая мысль – гадкая, липкая: а что если он придёт ко мне именно тогда, когда будет злой после неё?

Я открываю дверь спальни, выглядываю – никого. Коридор пуст. Закрываю дверь на щеколду. Не знаю, помогает ли это, но так спокойнее.

Подхожу к маленькому шкафчику, где под одеждой спрятаны мои книги и тетрадь. Сердце колотится, будто я ворую.

Я достаю английский.

Эти буквы – как окно наружу. Как обещание, что мир больше, чем этот дом.

Сажусь на ковёр возле кровати, раскладываю тетрадь, пишу слова, повторяю про себя:

– because… though… however… – шепчу, стараясь не ошибаться.

Часы тянутся медленно. За окном свет меняется. Я теряюсь в правилах, в временах, в тихой радости: я что-то делаю для себя.

И вдруг – щелчок двери.

Внутри всё обрывается.

Я резко хватаю тетрадь, книгу, прячу под подушку. Движения слишком быстрые – и от этого всё выглядит ещё подозрительнее.

Я поднимаю голову.

В дверях стоит Мурад.

И от его вида у меня леденеют пальцы.

Он злой. Очень злой.

Глаза тёмные, лицо жёсткое, челюсть так сжата, что кажется – ещё немного, и треснет зуб.

Он закрывает за собой дверь медленно, как будто специально.

– Что ты прячешь? – спрашивает он.

Голос тихий, но от этого страшнее. Потому что тихо он говорит только тогда, когда готов взорваться.

Я молчу. Глупо. Но слова не выходят.

Он делает шаг.

– Инесса… – произносит он моё имя так, будто оно грязное. – Ты что, язык проглотила?

Я сглатываю.

– Я… – начинаю.

– Не делай мне мозги, – резко обрывает он. – Я и так на нервах.

Он подходит и рывком сдёргивает подушку.

Я успеваю прижать книгу и тетрадь к груди.

Его взгляд падает на обложку.

Секунда.

Вторая.

– Это что? – глухо спрашивает он. – Что это, Инесса?

Я чувствую, как дрожат руки.

– Пожалуйста… не забирай, – прошу я, и голос ломается. – Я… я только перед сном… я никому не мешаю…

Его руки сжимаются в кулаки.

– Ты помогаешь в доме? – бросает он. – Посуду моешь? Стираешь? Сидишь тихо?

– Да… – шепчу. – Я всё делаю.

– Тогда зачем это? – он резко хватает меня за запястья и поднимает к себе. Так близко, что его дыхание обжигает кожу. – Зачем тебе учёба? Для чего?

Я пытаюсь отвести лицо, но он не отпускает.

– Чем поможет тебе английский? – рычит он. – Ты что, думаешь, я пущу тебя работать? Устрою тебе карьеру?

– Я… я не про работу… – слова цепляются друг за друга. – Я просто хочу знать язык. Я хочу… понимать. Читать. Это… это моё.

Он смотрит на меня так, будто слово “моё” его оскорбило.

Резко выдёргивает книгу и тетрадь из моих рук и кидает на кровать.

– На что ты готова, чтобы оставить эти книги у себя? – спрашивает он.

И тянет меня за талию к себе.

У меня в ушах гул.

Я упираюсь ладонью в его грудь, чтобы держать расстояние.

– На что ты намекаешь… – выдавливаю я.

Он усмехается – зло.

– Не строй из себя святую. Ты же взрослая. Понимаешь всё.

Я дрожу.

– Я… – слова путаются.

И вдруг он, будто прочитав мой страх, резко бросает:

– Я не собираюсь тебя трахать только потому, что ты хочешь оставить книжки.

Меня обдает холодом и жаром одновременно. Унижение такое, что хочется провалиться сквозь пол.

– Тогда… что? – шепчу.

Он наклоняется ближе.

– Условия, Инесса, – произносит он. – Ты любишь условия? Вот тебе условия.

Он отходит на шаг, как судья, который объявляет приговор.

– Ты наденешь платок на голову. С сегодняшнего дня. Всегда. И снимешь только рядом со мной.

Я не сразу понимаю.

– Что?..

– Ты меня услышала. Платок – на голове. При всех. Всегда. – он чеканит слова. – А без него будешь ходить только передо мной.

– Но… – у меня пересыхает во рту. – Мурад… ты же знаешь, это нельзя заставлять… Я понимаю, что нужно носить, но я… я не готова. Я ещё…

Он перебивает жёстко:

– Я разве заставляю? – голос становится ядовитым. – Я сказал условия. Хочешь книжки – выполняй. Не хочешь – завтра я их сожгу.

– Ты… сожжёшь? – мне становится плохо.

– Сожгу, – спокойно говорит он. – И буду смотреть, как ты плачешь. Может, хоть тогда научишься слушаться.

Я чувствую, как по щеке катится слеза, но я быстро стираю её ладонью, чтобы он не увидел.

– Почему ты так делаешь… – шепчу я.

Он подходит ближе.

– Потому что я хочу, чтобы ты подчинилась мне, – говорит он прямо. – Ясно? Ты здесь не для “мечтаний”. Ты здесь для семьи.

Я опускаю глаза.

– Ясно, – выдыхаю.

И вдруг внутри меня, на злости, рождается вопрос, который я не планировала произносить.

Я поднимаю голову:

– Где ты был эти три дня?

Он будто не верит, что я это сказала.

– Что?

– Я спросила: где ты был. – голос дрожит, но я держусь. – Ты не приходил. Не говорил со мной.

Его лицо меняется. Взгляд становится опасным.

– Ты не имеешь права спрашивать, – произносит он.

– Имею, – вырывается у меня. – Я твоя жена.

Он делает шаг, и я инстинктивно отступаю.

– А что… моя жена соскучилась? – шипит он. – Или она вдруг решила, что хочет любви? Для чего я ей?

– Мурад, я просто спросила…

– И я ответил, – бросает он. – И больше не собираюсь.

Мне становится обидно, так обидно, что я говорю то, чего говорить нельзя:

– У тебя есть любовница.

Он замирает.

Потом медленно подходит, наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его дыхание.

– А что? – рычит он в лицо. – Я должен терпеть, пока моя жена соизволит быть “готовой”, чтобы закрепить брак?

Я сглатываю.

– Ты должен быть верен, – говорю я тихо, но отчаянно.

Он резко выпрямляется.

– Почему? – спрашивает он. – Где ты вычитала это, Инесса?

– Я… я хочу, чтобы ты был верен.

Он смеётся коротко.

– А я хочу, чтобы ты подчинялась и не устраивала цирки, – голос грубый. – И да… у тебя осталось десять дней.

У меня холодеет спина.

– Десять дней?.. – шепчу я.

Он смотрит прямо, без стыда.

– Десять. Потом ты будешь моей полностью. И прекратишь трястись, как будто я чужой. Ты моя жена. Привыкай.

Я не отвечаю. Потому что если отвечу – заплачу. А я не хочу плакать при нём.

Я обхожу его и выхожу из комнаты, не оглядываясь.

Только когда закрываю дверь коридора за собой, я позволяю себе вдохнуть.

И тогда вижу Амину.

Она сидит на диване в гостиной, неподвижно, как кукла. Взгляд направлен куда-то в пустоту. В руке – тонкая нитка чёток или ленты, которую она перекручивает, пока пальцы не белеют.

Я подхожу и сажусь рядом.

– Амина… всё в порядке? – спрашиваю тихо.

Она не отвечает сразу. Потом её губы дрожат.

И вдруг слёзы.

– Что случилось? – я беру её за руку.

Она смотрит на меня – как будто вцепляется глазами.

– Инесса… я устала, – шепчет она. – Я так устала быть взаперти. Одно и то же каждый день. Я даже солнца и луну не могу видеть.

– Почему луну?..

– Потому что ночью во двор приходят мужчины, – говорит она. – Сидят с отцом, пьют чай, разговаривают. И нас закрывают. Всегда. “Чтобы не увидели”. Как будто мы… грязь.

Меня кольнуло: я здесь всего четыре дня. А она – всю жизнь.

– Амина… – я не нахожу слов.

Она ближе наклоняется и шепчет, будто это преступление:

– Давай уйдём, когда все будут заняты. Просто… прогуляемся. Недолго. Пять минут. Я хочу увидеть улицу. Хочу просто… воздух.

Я вижу, как её глаза смотрят на меня с надеждой – настоящей, детской.

– Охранник… – говорю я, и внутри всё сжимается. – Он же…

– Мы можем через окно, – быстро говорит она. – Там, за домом. Есть место, где он не видит. Я знаю. Я много раз смотрела. Но одна не решалась. Мне страшно.

Я молчу, а в голове уже тысяча картин: Мурад узнает. Мурад кричит. Мурад унижает. Мурад наказывает.

Но потом я думаю о дедушке. О книгах. О том, что моя жизнь превращается в пыль.

И о том, что, возможно, если я выйду – я смогу узнать про учёбу. Про поступление. Про онлайн курсы. Про любой шанс.

– Хорошо, – говорю я наконец. – Я согласна.

Амина всхлипывает, потом резко обнимает меня.

– Спасибо… спасибо тебе, Инесса.

Я глажу её по спине и шепчу:

– Только тихо. Никакой паники. Всё будет хорошо.

Но внутри я знаю: если нас заметят – хорошо не будет.

И именно в этот момент, в конце коридора, тихо появляется Заира.

Она стоит, не двигаясь, как тень. И смотрит на нас.

Долго.

Слишком внимательно.

Я чувствую, как у меня по спине ползёт холод.

Заира чуть приподнимает бровь.

– Какие вы… дружные, – произносит она медленно, с лёгкой улыбкой. – Интересно.

Я натягиваю спокойное выражение лица.

– Мы просто разговаривали, – отвечаю я.

Она делает шаг ближе.

– В этом доме разговоры редко бывают “просто”, – говорит она и смотрит прямо в глаза. – Особенно когда женщины вдруг начинают мечтать о прогулках.

Амина сжимает мою руку.

Я улыбаюсь сквозь напряжение.

– Мы не мечтаем, – говорю я. – Мы живём.

Заира улыбается шире – холодно.

– Посмотрим, – тихо бросает она и уходит.