Читать книгу Белый лис и Снежная роза - - Страница 2

Зима надвигалась стремительно. Небо почти всё время оставалось серым, словно покрыто тяжёлым одеялом, а ветер становился всё злее. С утра до ночи он гулял по пустым полям, завывая так, что казалось – хочет проникнуть в дом и заморозить всё внутри. Для меня это было время, когда работы становилось ещё больше, а упрёки и побои от тёти – жёстче.

Каждое утро начиналось одинаково. Едва первый свет пробивался через треснувшее оконное стекло, я слышала её громкий голос:

– Роуз, вставай! Что, думаешь, ты тут королева? Коровы сами себя не накормят!

Я вставала с деревянной кровати в углу кухни, где мне было выделено место. Здесь не было ни тепла, ни уюта. Матрас из соломы давно протёрся, а одеяло больше походило на тряпку, но я привыкла. У меня всегда было мало, поэтому я никогда не жаловалась.

Босыми ногами я ступала на ледяной пол, хватала своё старое пальто и выбегала во двор. В коровнике было ещё холоднее, чем в доме, но коровы, по крайней мере, дышали тёплым воздухом, и я всегда обнимала Марту – нашу старую бурёнку. Она была единственной, кто не смотрел на меня с презрением.

Работы у меня хватало. Нужно было вычистить стойла, принести воды, накормить скотину, а потом вернуться в дом и растопить печь. Пока огонь разгорался, тётя уже начинала свои упрёки:

– Ты, конечно, делаешь всё, как улитка! Ленивая девчонка, вот кто ты! Если бы не я, ты бы давно околела где-нибудь на морозе!

Её голос становился громче, когда в кухню заходил дядя. Ему она словно нарочно показывала, какая я бесполезная.

Дядя не вступался. Никогда. Он просто кивал, хмурился, иногда что-то бурчал себе под нос, но меня не защищал. А дети тёти только усмехались, глядя, как я таскаю вёдра с водой или отмываю полы.

Иногда тётя не ограничивалась словами. Она могла замахнуться ложкой или кочергой, если, по её мнению, я делала что-то слишком медленно. Бывало, она просто щёлкала меня по уху, как непослушного ребёнка, или толкала так, что я ударялась о стену.

Но хуже всего были её слова. Они оставались со мной дольше, чем синяки.

– Ты будешь горбатиться до конца своих дней, Роуз. Кто тебя возьмёт? Ты безродная, без приданого, с мозолями на руках, как у старой бабы!

Каждое слово – как укол. Но я молчала. Я научилась терпеть. Спорить – только хуже.

Зима всегда была моим любимым временем года. Даже несмотря на холод, ветер, тяжёлую работу – она казалась особенной. Снег ложился на всё вокруг, словно укрывал грязь и суровую реальность. Белое покрывало делало даже нашу старую хибару похожей на нечто волшебное.

Иногда, когда удавалось вырваться на улицу, я вставала под падающий снег, закрывала глаза и позволяла ему касаться моего лица. В эти моменты я чувствовала себя почти свободной. Почти.

Но зима в доме тёти означала ещё больше труда. Поленья вечно заканчивались, и меня отправляли в лес за хворостом, несмотря на мороз. Вода в ведре превращалась в лёд едва ли не на ходу. Еда становилась скуднее. На завтрак – лишь кусок чёрствого хлеба, который приходилось размачивать в горячей воде, чтобы его можно было съесть.

А вечерами я слушала, как тётя жалуется на жизнь:

– Это всё ты виновата, Роуз! Если бы не ты, у нас было бы меньше ртов, меньше проблем! Мы и так едва справляемся, а тут ещё ты – как обуза!

Эти слова звучали так громко, что их, наверное, слышали даже за пределами дома. Но я молчала. Я научилась не плакать. Плакать – значит дать ей победу.

Но по ночам, лёжа на своей кровати, я не всегда могла сдержать слёзы. Они текли сами, тихо, оставляя солёные дорожки на щеках.

Я мечтала о тепле. О любви. О том, чтобы однажды всё это закончилось.

Зима уже чувствовалась в воздухе. Она была холодной, но чистой. И хотя моё сердце сжималось от боли и усталости, где-то глубоко внутри я всё ещё верила: однажды этот ледяной плен растает.

*****

Тётя ворвалась в кухню, лицо её перекосилось от раздражения. Она толкнула пустую корзину для дров так, что та грохнулась о стену.

– Роуз! Это что за безобразие?! У нас тут, значит, дрова закончились, а ты сидишь, как барыня?! – её голос звенел, словно удар молота по наковальне.

– Но ведь ещё есть несколько поленьев, – осторожно ответила я, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Поленьев! Ты посмотри, какие они! Куски, а не поленья! Хочешь, чтобы мы тут замёрзли насмерть? Собирайся, иди в лес за хворостом! – Она схватила тряпку и с размаху бросила её мне под ноги. – И побыстрее, пока светло.

Я сжала губы, стараясь не ответить. Слова ничего не изменят. Укуталась в изношенный полушубок, накинула шаль на голову и вышла в холодный, колючий ветер.

Лес встретил тишиной. Только хруст снега под ногами нарушал это безмолвие. Мой полушубок едва грел, а тонкие сапоги быстро промокли. Но я шла, думая только об одном: собрать хворост и вернуться.

Я находила сломанные ветки, складывала их в корзину, стараясь не стоять на месте. Но мороз проникал всё глубже. Пальцы онемели, ноги горели от холода, а ветер пробирал до костей.

– Почему я? – прошептала я, прижимая к груди ветку. – Почему всё это выпало мне?

Ответа не было. Только хруст деревьев под напором ветра.

Я провела в лесу дольше, чем планировала. Когда корзина наполнилась, я направилась домой, спотыкаясь на каждом шагу. Снег шёл сильнее, и я едва видела дорогу. Сердце сжималось от страха, что я могу потеряться.

– Нет, – прошептала я. – Я найду дорогу. Я справлюсь.

И я справилась. Но едва переступив порог, ноги подкосились, и корзина с хворостом грохнулась на пол.

– Что ты разлеглась? – раздражённо спросила тётя. – Устала, бедняжка? Бездельница! Да если бы не я, ты бы давно пропала!

– Я… я замёрзла, – выдавила я, дрожа всем телом.

– Замёрзла она! – фыркнула тётя. – Греться меньше надо, работать больше! Поднимайся, полы ещё не мыты.

Я попыталась встать, но силы покинули меня. Голова кружилась, тело налилось свинцом.

– Да что с тобой? – спросила тётя, но в голосе её не было ни капли беспокойства – только раздражение.

– Я плохо себя чувствую, – прошептала я.

– Плохо ей! – Она обернулась к дяде. – Смотри на неё! Работать не хочет – вот и придумывает болезни. Пусть лежит, нам некогда с ней нянчиться.

На следующее утро я не могла подняться с кровати. Тело ломило, голова горела, а во рту стоял привкус горечи. Тётя подошла, хмуро глянула и махнула рукой:

– Будешь умирать – скажи. А если нет, то к обеду будь на ногах. Воды не хватает.

Она ушла. Я осталась, лёжа в одиночестве, вслушиваясь в стук капель с крыши и скрип снега за окном. Я дрожала от холода, но никто не дал ни чая, ни одеяла.

На третий день я подумала, что, наверное, всё закончится так. Я умру в этой холодной кухне, и никто даже не заметит. Но что-то внутри восстало. Нет. Я не позволю.

Собрав остатки сил, я поднялась. Слабая, еле стоя на ногах, вышла к печи, нашла старый ковш и налила себе немного воды. Тётя мельком взглянула, как на досадную помеху.

– Вон, смотрите, ожила, – сказала она детям. – Я же говорила, что притворяется. Работать можно начинать!

Я не ответила. Это ничего бы не изменило. Но внутри что-то изменилось.

Той ночью я долго не могла уснуть. Лежала, смотрела на бледный лунный свет за окном и думала. Всё стало ясным, как этот свет.

Я не могу больше здесь оставаться…

Мне некуда идти. Нет друзей, нет родни, никто не протянет руку. Но я всё равно уйду. Лучше замёрзнуть в снегах, чем прожить остаток жизни в этом холодном доме, где меня считают никем.

Я подняла глаза к окну. За ним блестел снег, а звёзды смотрели на меня равнодушно. Я сжала кулаки.

– Я справлюсь, – прошептала я. – Любым способом.

И в этот момент я поняла: теперь моё сердце принадлежит только мне.