Читать книгу Инвентаризация любви. Православные рассказы - - Страница 10

В небольшом храме Покрова Пресвятой Богородицы, что притулился на окраине старинного уездного городка, царил переполох, сравнимый разве что с локальным стихийным бедствием. Причина была весомая, торжественная и трепетная: ожидали визита правящего архиерея, Владыки Игнатия.

Настоятель храма, отец Василий, священник опытный и невозмутимый, взирал на суету с философским спокойствием, время от времени поглаживая седую бороду. А вот диакон, отец Евлампий, человек молодой, горячий и до крайности педантичный, метался по храму подобно шаровой молнии, отдавая распоряжения, которые не всегда успевали выполнять.

– Анна Петровна! – гремел его бас под сводами. – Подсвечник у иконы Николая Чудотворца почему тусклый? Натереть до солнечного блеска! Чтобы Владыка себя в нем увидел!

– Так натерла уж, отче, – кряхтела староста, Анна Петровна, женщина грузная, но проворная. – Третий раз тру, уже медь скоро сотрется.

– Мало! – не унимался диакон. – А ковровую дорожку выбивали? Пылинка сядет на мантию – срам на всю епархию!

В алтаре тоже шла «боевая подготовка». Пономарь Миша, студент семинарии, приехавший на каникулы, с усердием, достойным лучшего применения, начищал кадило. Отец Василий сидел у жертвенника и перебирал записки, пытаясь успокоить разошедшегося помощника.

– Отче диаконе, побереги связки, – мягко заметил настоятель. – Владыка к нам молиться едет, а не ревизию чистоты проводить. Главное, чтобы в душах паутины не было, а подсвечники – дело десятое.

– Как же десятое, батюшка? – всплеснул руками Евлампий, поправляя идеально отутюженный стихарь. – Встречаем-то по одежке! Это же этикет! Благолепие!

Именно в этот момент, когда градус напряжения достиг апогея, боковая дверь храма скрипнула, и на пороге возник дядя Коля. Николай Иванович был личностью в приходе легендарной. Всю жизнь он проработал на реке, знал каждую заводь, каждого сома по имени и обладал характером простым, как дубовая доска, и добрым, как рождественская сказка. Был он человеком воцерковляющимся, но по-своему: службу любил, но в богословских тонкостях путался, а устав понимал исключительно через призму житейской логики.

Сегодня дядя Коля выглядел особенно торжественно. На нем был выходной пиджак, из кармана которого торчала расческа, а в руках он держал огромный, завернутый в несколько слоев газеты «Вестник садовода» сверток. Сверток этот источал аромат такой густоты и силы, что запах ладана и воска мгновенно капитулировал.

Диакон Евлампий повел носом, словно охотничья собака, почуявшая дичь, и замер. Глаза его округлились.

– Николай Иванович, – зловещим шепотом произнес он, спускаясь с солеи. – Это что такое?

– Здравия желаю, отче! – гаркнул дядя Коля, сияя щербатой улыбкой. – Так это… Владыке подарок! Лещ! Сам коптил, на ольховой щепе. Жирный, как масло! Золотой, как купол! Вчера только из коптильни достал. Думаю, порадую архипастыря, а то они там в епархии небось одними сухарями питаются.

Отец Евлампий побледнел. Запах копченой рыбы, чеснока и дымка уверенно заполнял пространство храма, проникая в каждую щель.

– Ты… ты что, с ума сошел? – прошипел диакон. – Какой лещ? У нас Литургия архиерейская! Ладан должен благоухать, фимиам! А у тебя тут пивная, прости Господи! Уноси немедленно!

Дядя Коля обиженно заморгал.

– Зачем же «пивная»? Это от чистого сердца. Рыбка знатная, царская. Я ж, отче, для дорогого гостя…

– Уноси, говорю! – диакон уже готов был схватиться за сердце. – Куда я тебе этого леща дену?

В разговор вмешался отец Василий, который вышел из алтаря, привлеченный шумом и запахом.

– Что за шум, а драки нет? – спросил он, улыбаясь одними глазами.

– Батюшка! – возопил Евлампий. – Полюбуйтесь! Николай Иванович решил храм в коптильный цех превратить перед приездом Владыки!

Отец Василий подошел к дяде Коле, вдохнул аромат и одобрительно покачал головой.

– Знатный дух, Николай. Знатный. Но отец диакон прав – в храме перед службой неуместно. Давай-ка мы его… – священник огляделся. – Давай мы его пока в ризнице, в дальнем шкафу припрячем. В пакетик завернем плотнее, чтоб дух не так гулял, а после службы на трапезе Владыке и преподнесешь.

Дядя Коля просиял, а диакон только мученически закатил глаза. Леща унесли в ризницу, замотали в три пакета, спрятали в шкаф, где хранились старые облачения. Вроде бы запах поутих, перебитый каждением и свежими цветами.

Вскоре ударили колокола. Звонарь Паша, парень старательный, выводил торжественный трезвон. К воротам храма подкатил черный автомобиль. Вышел Владыка Игнатий – статный, высокий, с добрым, но утомленным лицом. Началась встреча: хлеб-соль, земные поклоны, «Исполла эти, дэспота».

Служба шла чинно и благолепно. Хор пел так, что казалось, ангелы спустились под своды. Отец Евлампий, забыв о утреннем стрессе, громогласно провозглашал ектеньи, его орарь взлетал, как крыло птицы. Владыка служил вдохновенно, его голос был глубок и проникновенен.

Но беда, как известно, приходит, откуда не ждали. В ризнице, где было жарко натоплено (старались для Владыки, не жалели дров), тепло добралось до заветного шкафа. Три пакета не выдержали напора аромата разогретого копченого леща.

Во время Херувимской, когда в храме наступила особенная, трепетная тишина, и Владыка стоял у Престола с воздетыми руками, по алтарю пополз отчетливый, ни с чем не сравнимый запах. Сначала это была тонкая нотка дымка, которую можно было принять за особый сорт ладана. Но затем к ней примешался густой, сытный, вызывающий аппетит дух речной рыбы.