Читать книгу Инвентаризация любви. Православные рассказы - - Страница 4

Осень в том году выдалась затяжная, плаксивая, с бесконечными серыми дождями, которые превратили дорогу к нашему храму в непролазное месиво. Отец Николай, старый священник с окладистой, совсем уже белой бородой и добрыми, лучистыми глазами, стоял у окна сторожки и, вздыхая, протирал запотевшее стекло рукавом подрясника. Людей на службе было мало – в такую погоду только самые стойкие бабушки добирались до церкви, шлепая резиновыми сапогами по лужам и крестясь на купола, едва видные в тумане.

– Ох, Господи, твоя воля, – прошептал батюшка, глядя, как ветер треплет последние желтые листья на березе у ограды. – Как же крышу-то чинить будем? Протечет ведь над клиросом, точно протечет.

Денег в приходе хронически не хватало. Деревня небольшая, дачников осенью уже нет, а местные живут тем, что огород дает. Отец Николай никогда не унывал, полагаясь на Промысл Божий, но иногда червь сомнения все же подтачивал сердце. Человек он был немощный, ноги к вечеру гудели, а хозяйство церковное требовало крепкой руки и, увы, земных средств.

В этот момент у покосившихся ворот затормозил огромный, забрызганный грязью черный джип. Мотор рыкнул и затих. Из машины вышел человек. Даже издали было видно, что он не здешний: длинное пальто, явно дорогое, но расстегнутое нараспашку, несмотря на пронизывающий ветер, голова непокрыта. Он постоял немного, глядя на храм, потом достал сигарету, но, передумав, смял её в кулаке и решительно шагнул в калитку.

Отец Николай перекрестился и пошел открывать двери храма, которые были прикрыты, чтобы сберечь тепло.

Вошедший был мужчиной лет пятидесяти, с тяжелым, словно высеченным из камня лицом. Взгляд его был колючим, недоверчивым, но в глубине глаз плескалась такая тоска, что у священника сжалось сердце. Незнакомец не перекрестился, не поклонился, а просто встал посреди храма и начал оглядываться, словно ревизор, оценивающий убыточное предприятие.

– Добрый день, – тихо сказал отец Николай, выходя из алтаря. – Храм открыт, вы проходите, не стесняйтесь.

Мужчина вздрогнул, будто его разбудили, и посмотрел на священника.

– Добрый… если он добрый, – голос был хриплым, простуженным. – Вы тут главный? Начальник?

– Настоятель я, – улыбнулся батюшка. – А Главный у нас – вон, – он кивнул на Распятие. – Мы так, служители.

Приезжий хмыкнул, но без злобы. Он прошелся вдоль стен, разглядывая старинные, потемневшие от времени иконы. Остановился у образа Николая Чудотворца. Долго стоял, сжав руки за спиной. Отец Николай не мешал, отошел к свечному ящику, начал перебирать огарки, но краем глаза следил за гостем. Видно было, что душу того человека что-то давит, какая-то невыплаканная боль или вина.

– Слушай, батя, – вдруг громко сказал мужчина, не оборачиваясь. – А правда говорят, что Бог все видит? Вообще все?

– Правда, – отозвался священник. – И видит, и слышит, и, что самое главное, любит.

– Любит… – горько усмехнулся незнакомец. – Ну да. Если бы любил, разве допустил бы такое?

Он резко повернулся. Лицо его исказилось.

– Я, батя, полковник в отставке. Всю жизнь воевал. Там, в горах, всякого насмотрелся. Думал, сердце очерствело, броня наросла. А вот поди ж ты… Внук у меня. Димка. Пять лет пацану. Диагноз поставили – не выговоришь. Врачи руками разводят, говорят, готовьтесь. Деньги есть, связи есть, а толку – ноль. Как об стену горох. Жена воет белугой, дочь почернела вся. А я… я смотрю на них и понимаю, что ничего, слышишь, ничего сделать не могу! Я полком командовал, людей из окружения выводил, а тут – перед маленькой клеткой какой-то раковой бессилен!

Он почти кричал, и эхо его голоса металось под сводами старого храма, пугая тишину. Отец Николай подошел к нему, положил сухую теплую ладонь на рукав дорогого пальто.

– Тише, милый, тише. Криком горю не поможешь, а вот молитвой – можно.

– Да не умею я! – полковник с досадой дернул плечом, но руки не отнял. – Не учила меня партия молиться. Я сюда-то заехал… сам не знаю зачем. Ехал в город, в клинику, увидел купола, дай, думаю, зайду. Может, свечку поставить? Говорят, помогает. Куда тут ставить, чтоб… чтоб живой остался?

Отец Николай вздохнул. Сколько их таких, приходящих в храм как в магазин духовных услуг: «Дайте мне чудо, я заплачу». Но в этом человеке, сквозь напускную грубость, видна была живая, кровоточащая душа.

– Свечка – это хорошо, – мягко сказал священник. – Это наша жертва Богу, символ нашей молитвы. Но сама по себе она не лечит. Вера нужна. И покаяние.

– Покаяние? – полковник прищурился. – В чем? Что Родину защищал? Что приказы выполнял?

– Не в службе воинской, – покачал головой отец Николай. – Воинское дело честное, коли за правое дело стоишь. А в том, что жили без Бога. Что надеялись только на себя, на силу свою, на связи. А пришла беда – и рухнуло все, как карточный домик. Гордыню смирить надо, раб Божий… как звать-то тебя?

– Валерий, – буркнул полковник.

– Вот, раб Божий Валерий. Гордыню смирить. Встать на колени – не передо мной, перед Ним, – священник кивнул на икону Спасителя. – И попросить. Просто, своими словами. Как сын у Отца просит.

Валерий молчал. Желваки ходили на его скулах. Было видно, какая борьба идет внутри этого сильного, привыкшего повелевать человека. Встать на колени? Ему, боевому офицеру? Здесь, в пустой деревенской церкви?

Вдруг дверь храма скрипнула. Вошла бабушка Нюра, старейшая прихожанка, согбенная годами почти до земли. Она, не замечая мужчин, прошаркала к иконе Богородицы, с трудом опустилась на колени прямо на холодный каменный пол и начала что-то шептать, подолгу кланяясь. Её старенькое, заплатанное пальто казалось таким ветхим рядом с роскошной одеждой полковника.

Валерий смотрел на неё как завороженный.

– Она что, на полу? Холодно же, – пробормотал он.

– Ей тепло, – ответил отец Николай. – Вера греет.

И тут произошло то, чего отец Николай никак не ожидал. Полковник Валерий, этот каменный человек, вдруг стянул с себя пальто, подошел к старушке и накинул его ей на плечи. Баба Нюра испуганно дернулась, подняла голову, подслеповато щурясь.

– Чего это ты, милок? Замерзла я, думаешь? Да я привычная…

– Сиди, мать, сиди, – голос Валерия дрогнул. – Тебе нужнее. Молись… и за моего Димку попроси, ладно? Дмитрий его зовут. Младенец еще.

Он отошел в темный угол, где висело Распятие. Отец Николай видел, как широкая спина полковника содрогается. Он не подошел, не стал мешать. Есть моменты, когда человек должен остаться с Богом один на один.

Валерий пробыл в храме около часа. Когда он выходил, лицо его было красным, глаза опухшими, но взгляд стал другим – спокойнее, яснее. Пальто он забрал только потому, что баба Нюра наотрез отказалась брать «барскую одежку».

– Спасибо, батя, – сказал он на прощание, крепко сжимая руку священника своей железной ладонью. – Я… я вернусь. Обязательно.

Он сунул в кружку для пожертвований пачку купюр, не считая, и быстро вышел.

Прошла неделя, другая. Дожди сменились первыми заморозками. Деньги, оставленные Валерием, оказались как нельзя кстати – закупили материалы для ремонта крыши, расплатились за электричество. Отец Николай поминал на каждой литургии болящего младенца Димитрия и воина Валерия, но вестей от них не было.

А под Рождество, когда все село завалило пушистым, искрящимся снегом, к храму снова подъехал тот самый джип. Из него вывалилась целая компания: Валерий, молодая женщина с заплаканными, но счастливыми глазами, и мальчуган, укутанный в смешной пуховик.

Отец Николай как раз чистил снег на паперти. Увидев гостей, он воткнул лопату в сугроб и раскинул руки.

– Батюшка! – закричал Валерий еще от ворот. – Живой! Ты представляешь, живой! Врачи говорят – ошибка диагностики, не может такого быть, ремиссия полная! А я им говорю: какая там ошибка, это бабка Нюра вымолила!

Он подбежал к священнику, сгреб его в охапку, чуть не задушив в объятиях.

– Слава Богу, – только и мог вымолвить отец Николай, смахивая слезу, застывшую на морозе. – Дивен Бог во святых Своих.

Димка, освобожденный мамой от шарфа, смотрел на большого бородатого дедушку серьезными серыми глазами.

– А это ты Боженьке звонил? – спросил он звонким голосом.

Все рассмеялись.

– Не звонил, малыш, – улыбнулся батюшка. – Телеграммы слал. Срочные.

В тот день храм был полон. Валерий стоял на службе, не шелохнувшись, держа внука на руках, когда тот уставал. А после службы он подошел к бабе Нюре, которая все так же скромно стояла в уголке, и, встав перед ней на колени, поцеловал её сухую, морщинистую руку.

– Спасибо тебе, мать, – сказал полковник. – За шинель мою душевную. Отогрела ты нас.

Баба Нюра ничего не поняла про шинель, но заулыбалась беззубым ртом и перекрестила «доброго барина».

А крышу в храме к весне перекрыли полностью. Валерий бригаду прислал, своих бывших сослуживцев. И теперь на куполе сияет новый крест, который видно за много верст, напоминая всем проезжающим, что нет для Бога ничего невозможного, если сердце человеческое откроется для любви и покаяния. И что иногда даже простая молитва старой бабушки в холодном храме может стать тем самым щитом, который крепче любой брони.