Читать книгу Инвентаризация любви. Православные рассказы - - Страница 6

Осень в том году выдалась на редкость слякотная, затяжная, будто сама природа каялась и плакала о грехах человеческих, не решаясь укрыться белым саваном снега. Дорогу к храму Покрова Пресвятой Богородицы в селе Заречье развезло так, что проехать можно было разве что на тракторе, да и то, если тракторист трезвый, что случалось нечасто.

Настоятель храма, отец Василий, стоял на крыльце покосившегося причтового домика и с тихой грустью взирал на серые тучи, цеплявшиеся брюхом за облетевшие березы. Отец Василий был стар, худ и высок. Его старенький, выцветший до зеленоватого оттенка подрясник, штопанный-перештопанный матушкой Надеждой, висел на нем, как на вешалке. Но глаза батюшки, ясные, небесно-голубые, всегда светились той особой, пасхальной радостью, которую не могли погасить ни протекающая крыша храма, ни пустая церковная касса.

– Ну что, Барсик, – обратился священник к рыжему коту, который терся о его сапог, – опять мы с тобой без рыбки? Эх, брат ты мой меньший, потерпи. Бог даст, приедет кто, привезет гостинец.

Барсик, словно понимая всю тяжесть приходской экономики, лишь коротко мяукнул и свернулся клубочком на прогнившей ступеньке.

В этот момент тишину сельского утра разорвал рев мощного мотора. Из-за поворота, разбрызгивая грязь колесами размером с мельничный жернов, вылетел огромный черный джип. Машина, рыча и буксуя, проползла последние метры до церковной ограды и замерла. Дверь распахнулась, и на землю спрыгнул человек. Это был Георгий Иванович, столичный бизнесмен, меценат.

Георгий был широк в плечах, круглолиц и одет в дорогое кашемировое пальто, которое смотрелось здесь, среди покосившихся заборов и осенней грязи, так же нелепо, как пальма в тундре. Он оглядел храм, скривился, увидев облупившуюся штукатурку, и решительно направился к священнику.

– Доброго здоровья, батюшка! – зычно крикнул он еще от калитки. – Ну и глушь у вас! Еле пробрался. Навигатор чуть в болото не завел, думал, леший крутит.

– Здравствуйте, Георгий Иванович, – мягко улыбнулся отец Василий, перекрестив гостя. – Леших нет, а вот искушения бывают. С чем пожаловали?

Георгий поднялся на крыльцо, брезгливо отряхнул микроскопическую капельку грязи с рукава и заявил:

– Душа болит, отец. Всё есть: деньги, дом, жена-красавица, дети в Лондоне учатся. А покоя нет. Вот, решил о душе подумать. Храм ваш восстановить хочу. Стыдно ведь, батюшка! Двадцать первый век, а у вас купол ржавый и забор на честном слове держится.

Отец Василий вздохнул:

– Слава Богу за всё. Приход у нас маленький, бабушки одни. На свечки хватает, а на купол – уж как Господь управит.

– Вот я и управил! – самодовольно хохотнул Георгий. – Я, батюшка, человек дела. Если берусь – делаю по высшему разряду. Завтра бригада приедет, леса поставим. А то смотреть больно: вы, священник, служитель Алтаря, а ходите… простите, как нищий. Что это за ряса такая? Ей же лет сто, наверное?

Отец Василий погладил вытертую ткань рукава:

– Да не сто, поменьше. Это мне от духовника досталась, память дорогая. Греет она меня, Георгий Иванович.

– Греет – не греет, а статус надо блюсти! – отрезал бизнесмен. – Я вам вот что привез.

Он метнулся к машине и вернулся с огромным пакетом, на котором золотыми буквами было написано название дорогого греческого ателье церковных облачений.

– Вот! – торжественно провозгласил он, доставая содержимое. – Чистый шёлк, ручная вышивка, из самих Афин заказывал. Подрясник, ряса, жилетка. Надевайте, батюшка! Будете как архиерей. А то владыка скоро приедет, говорят? Негоже перед начальством в рванье стоять.

Отец Василий принял подарок. Ткань текла в руках, как прохладная вода, тяжелая, благородная. Это было действительно роскошное облачение, стоимость которого, наверное, превышала годовой бюджет всего их села.

– Спаси Господи, Георгий Иванович, – тихо сказал священник. – Красота-то какая… Только куда мне такому старому в этакую роскошь?

– Ничего-ничего! – махнул рукой меценат. – Носите во славу Божию. И чтобы когда владыка приедет, вы в этом были! Я проверю. Я ведь тоже приеду, хочу, чтобы всё было на уровне.

Георгий уехал, оставив после себя запах дорогого парфюма и обещание скорого ремонта. А отец Василий понес подарок в дом. Матушка Надежда, увидев обновку, всплеснула руками:

– Ох, Вася, да ты в этом как царь Соломон будешь! Только вот… – она замялась. – У Петровых-то корова пала. А детей пятеро. Зима на носу, как они без молока?

Отец Василий посмотрел на матушку, потом на сияющий шёлк, потом в окно, где ветер гнул к земле одинокую рябину. Лицо его стало серьезным.

– Да, Надя. Беда у Петровых. И у бабы Мани дрова закончились, а пенсия только через две недели.

***

Прошел месяц. Георгий Иванович слово сдержал: пригнал бригаду, перекрыли крышу, начали штукатурить стены. Сам он приезжал редко, всё больше звонил и контролировал. Приближался престольный праздник, и ожидался визит викарного епископа.

В день приезда владыки село преобразилось. Выпал первый чистый снежок, прикрыв грязь и разруху. Храм сиял свежей побелкой. У ворот стоял джип Георгия Ивановича. Сам он, важный, в строгом костюме, стоял в первом ряду, держа в руках огромную свечу.

Колокола ударили встречу. В храм вошел владыка – молодой, строгий, но с добрыми глазами. За ним потянулось духовенство. И тут Георгий Иванович замер. Из алтаря навстречу архиерею вышел отец Василий… в своем старом, зеленоватом, сто раз штопанном подряснике. На фоне золоченого иконостаса и блестящих риз гостей он казался совсем ветхим, как древняя фреска.

Георгий побагровел. «Как так? – кипело в нем возмущение. – Я же просил! Я же денег не пожалел! Это же неуважение ко мне, к владыке!»

Служба шла торжественно и чинно. Хор пел так, что душа замирала. Но Георгий не слышал пения. Он сверлил взглядом спину настоятеля, и обида жгла его сердце. «Гордец, – думал он. – Смирения нет. Показать хочет, какой он бессребреник, а меня ни во что не ставит».

После литургии был праздничный обед в трапезной. Владыка сидел во главе стола, шутил, хвалил пироги матушки Надежды. Георгий сидел мрачнее тучи, едва ковыряя вилкой соленый груздь. Когда настало время тостов, он не выдержал.

– Владыка, простите, – встал он, глядя на отца Василия в упор. – Вот мы стараемся, храм восстанавливаем. Красоту наводим. А настоятель наш… как бы это сказать… пренебрегает. Я ему облачение привез из Греции, шёлковое, дорогое. Чтобы честь Церкви блюсти. А он опять в этом рубище. Неужели наша Церковь не достойна лучшего?

В трапезной повисла тишина. Слышно было только, как тикают старые ходики на стене да за печкой скребется мышь. Матушка Надежда опустила глаза, теребя край скатерти.

Отец Василий встал. Лицо его было спокойным, но щеки слегка порозовели.

– Прости меня, Георгий Иванович, Христа ради. И вы, Владыка, простите. Грешен я. Подарок твой царский, Георгий, я принял с благодарностью. Да только не мог я его надеть.

– Почему же? Размер не подошел? – язвительно спросил меценат.

– Размер-то впору… – священник вздохнул. – Только вот у Петровых корова пала. Пятеро деток. А у бабы Мани печка развалилась, зиму бы не пережила. А еще лекарства нужны были фельдшеру нашему для медпункта, инсулин закончился.

Георгий замер.

– Я, Георгий Иванович, продал твой подрясник, – твердо сказал отец Василий. – В городе, в соборе, одному протодиакону. Он человек видный, ему нужнее. А на вырученные деньги мы корову купили – Зорьку. Печника наняли бабе Мане. И лекарств закупили на всю зиму. Ты уж не серчай. Шёлк – он тело украшает, а милосердие – душу.

Тишина стала звенящей. Георгий Иванович стоял, открыв рот, и краска стыда заливала его лицо, поднимаясь от шеи к корням волос. Он вдруг увидел себя со стороны: в дорогом костюме, сытого, самодовольного, рассуждающего о «статусе», пока здесь, рядом, люди выживали благодаря этому «нищему» попу.

Владыка медленно поднялся. Он подошел к отцу Василию, внимательно посмотрел на его старый подрясник, где на локте виднелась аккуратная заплатка, и низко, в пояс, поклонился сельскому священнику.

– Аксиос, – тихо сказал епископ. – Достоин. Вот это, отцы и братья, и есть настоящая парча духовная.

Затем владыка повернулся к пунцовому меценату:

– А вы, Георгий Иванович, не скорбите. Ваше пожертвование не пропало. Оно не в шкафу висит, а живет. Молоком детей кормит, теплом старушку греет. Вы, сами того не ведая, не одежду пожертвовали, а жизнь. Это выше.

Георгий рухнул на лавку, закрыв лицо руками. Плечи его вздрагивали. Впервые за много лет успешный бизнесмен плакал, и слезы эти смывали с его души копоть гордыни, оставляя место для чего-то настоящего, живого, светлого.

А на крыльце трапезной сидел кот Барсик и с удовольствием доедал кусочек архиерейской рыбы, которую ему тайком вынес отец Василий. Кот жмурился на неяркое осеннее солнце и мурлыкал свою простую песню, в которой не было ни слов, ни нот, а только чистая благодарность Творцу за этот день, за добрых людей и за то, что в мире, несмотря ни на что, всё еще правит Любовь.

Вечером, когда гости разъехались, отец Василий вышел проводить Георгия. Тот уже не летел к джипу, а шел медленно, задумчиво.

– Батюшка, – тихо сказал он у калитки. – Вы меня простите, дурака. Я ведь думал, что всё купить можно. Даже благодать.

– Бог простит, Георгий, – улыбнулся священник. – Ты главное помни: Церковь – это не бревна и не золото. Это люди. И ребра наши важнее бревен.

Георгий кивнул, сел в машину, но не трогался с места, пока старый священник, перекрестив его на дорожку, не скрылся в темноте притвора, шурша своим ветхим, но таким драгоценным подрясником.