Читать книгу Инвентаризация любви. Православные рассказы - - Страница 9

Диакон Павел был человеком масштабным. Во всех смыслах. Рост под два метра, плечи – косая сажень, а бас такой, что когда он возглашал «Многая лета», дрожали стёкла в куполе и старушки крестились с особым трепетом. Но при всей своей богатырской внешности отец Павел был человеком натуры тонкой, ранимой и, честно говоря, любил комфорт. Особенно гастрономический.

Шла последняя неделя Рождественского поста. Самая строгая. Отец Павел страдал. Ему снилась утка с яблоками. Снилась жареная картошечка с грибами в сметане. Он просыпался, вздыхал, пил пустой чай и с тоской смотрел на календарь. До Рождества оставалось два дня.

И вот, в Сочельник, когда диакон уже мысленно предвкушал скорое разговение после ночной службы, зазвонил телефон. Звонил благочинный.

– Отче, беда, – голос в трубке звучал озабоченно. – В селе Дальние Елки отец Василий слёг. Грипп, температура сорок. А там приход, бабушки ждут, праздник же. Послужить некому. Ты у нас мужчина крепкий, бери свою «Ласточку» и дуй туда. Отслужишь обедницу, прочитаешь Евангелие, споёшь тропари, поддержишь народ. Ты же справишься?

Диакон Павел поперхнулся чаем. Дальние Елки – это семьдесят километров по глухой дороге, через лес, где волки, говорят, до сих пор зайцев гоняют. А на улице метель начинается.

– Благословите, отче… – обречённо пророкотал он в трубку.

Собрался быстро. Взял подрясник, стихарь, требник. И, немного подумав, сунул в карман куртки большой пакет с сушками – единственное утешение в дороге.

Его «Ласточка», старенькая «Нива», бодро рычала мотором, пробиваясь сквозь снежную пелену. Но чем дальше он отъезжал от города, тем хуже становилась дорога. Снег валил стеной. Видимость – ноль. Дворники не справлялись, мечась по стеклу, как испуганные птицы.

Километре на сороковом, посреди густого ельника, мотор чихнул, дёрнулся и заглох. Наступила зловещая тишина, нарушаемая только воем ветра.

– Приехали… – прошептал отец Павел.

Он пробовал завести – бесполезно. Открыл капот, посветил фонариком, потыкал провода своими огромными пальцами. Он разбирался в литургике и гласах, но в механике был полным профаном. Телефон сеть не ловил. Вокруг – лес, ночь и мороз минус двадцать.

Диакон сел в машину и пригорюнился. Сидеть и ждать помощи? Можно замёрзнуть. До Дальних Елок оставалось километров десять. Для здорового мужика – два часа ходу. Но по сугробам? В метель?

– Господи, помилуй, – вздохнул Павел, перекрестился, натянул шапку поглубже и вышел из машины. «Пойду. Люди ждут. Праздник ведь». И он зашагал.

Идти было тяжко. Ветер швырял в лицо горсти колючего снега. Борода диакона мгновенно покрылась инеем. Ноги проваливались в сугробы. Через полчаса он взмок, через час начал уставать. Мысли об утке с яблоками исчезли, осталась одна мысль: «Дойти бы».

Вдруг, сквозь вой ветра, он услышал тонкий, жалобный писк. Отец Павел остановился. Показалось? Нет, снова: «Пи-и… пи-и…».

Звук шёл из кювета. Диакон посветил фонариком. В сугробе, наполовину занесённый снегом, лежал мешок. А в мешке кто-то шевелился.

Павел спустился вниз, увязая по пояс. Развязал верёвку. Из мешка на него смотрели два чёрных глаза-бусинки. Щенок. Обычный дворняга, рыжий, лопоухий. Кто-то, видать, вывез в лес «лишний рот» и бросил умирать перед праздником.

– Ах вы ж, ироды… – пробасил диакон. – В Рождество-то… Душегубы.

Щенок дрожал так, что казалось, сейчас рассыплется. Отец Павел, не раздумывая, расстегнул куртку, расстегнул тёплый свитер и сунул ледяной комок живой плоти себе за пазуху, прямо к нательному кресту. Щенок пискнул и затих, прижавшись к горячему телу.

– Ну вот, брат, будем греться, – сказал Павел. – Зовут-то тебя как? Будешь Трезор. Благородное имя.

Идти стало тяжелее. Приходилось беречь «пассажира», не делать резких движений. А мороз крепчал. Силы уходили. Диакон начал читать Иисусову молитву. Сначала про себя, потом вслух, в такт шагам:

– Господи… Иисусе Христе… Сыне Божий… помилуй мя… грешного…

И странное дело. Ему стало казаться, что он не один. Что кто-то большой и тёплый идёт рядом, закрывая его от ветра. Страх исчез. Осталась только цель – маленькая точка света впереди, которая мерещилась ему в темноте.

Он дошёл, когда уже совсем выбился из сил. Вот они, Дальние Елки. Вот деревянная церквушка на пригорке. Окна светятся! Значит, не ушли бабушки, ждут!

Отец Павел ввалился в церковный дом, похожий на огромного снеговика. Шапка сбилась, борода в сосульках, пар валит. Три старушки, дремавшие на лавочке, вскочили и ахнули:

– Ой, батюшка! Живой! А мы уж думали, замело!

Диакон расстегнул куртку. Из-за пазухи высунулась рыжая морда и тявкнула. Старушки заулыбались, запричитали.

– Так, сестры, – прохрипел Павел, отдышавшись. – Трезора – к печке, молока дать. А мы… мы служить будем! Христос рождается!

И была служба. Странная это была служба. Без священника, без хора. Диакон Павел читал часы, пел тропари своим могучим басом, который, казалось, стал ещё глубже и мягче. Старушки подпевали дрожащими голосами.

Но никогда в жизни – ни в кафедральном соборе при архиерее, ни в сытой семинарской юности – отец Павел не чувствовал ТАКОЙ благодати. Ему казалось, что своды маленького храма раздвинулись, и над ними сияет та самая Звезда. И что ангелы подпевают их нестройному хору.

После службы устроили трапезу. У бабушек нашлись и соленья, и картошка в мундире, и постные пирожки с капустой. Диакон сидел за столом, пил чай из блюдечка, грыз сушку (утку с яблоками он даже не вспоминал) и смотрел, как Трезор лакает молоко из миски.

– Славный пёсик, – сказала старшая из прихожанок, баба Маня. – Оставите себе, отче?

– Оставлю, – улыбнулся Павел. – Он мне жизнь спас. Я пока его нёс, про холод забыл. Сердце грелось. А где сердце теплое, там и мороз не страшен.

Утром за диаконом приехал трактор – вытаскивать «Ниву». Тракторист дядя Вася, увидев отца Павла с щенком на руках, почесал затылок:

– Ну ты, батюшка, даёшь. В такую погоду пешком… Герой!

– Не герой я, Василий, – ответил диакон, сажая Трезора в кабину. – Я просто почтальон. Весть принёс. Радостную.

Вернулся домой он к вечеру Рождества. Жена (матушка Елена) всплеснула руками, увидев мужа и нового члена семьи. Но ругаться не стала. Накормила обоих. И когда диакон Павел наконец заснул, ему не снилась еда. Ему снилось заснеженное поле, звёздное небо и тихий голос: «В малом ты был верен, над многим тебя поставлю».

А Трезор вырос в огромного рыжего пса. И когда отец Павел теперь служит и возглашает басом, пёс, сидящий во дворе, иногда тихонько подвывает ему в тон. Говорят, у них это дуэт такой – во славу Божию.