Читать книгу Инвентаризация любви. Православные рассказы - - Страница 8

В храме святителя Николая, что на окраине нашего небольшого городка, главной была вовсе не староста и даже не настоятель отец Георгий, а баба Зина. Так, по крайней мере, считала сама Зинаида Петровна, бессменная хранительница подсвечников и гроза всех «захожан». Ей было семьдесят два года, и двадцать из них она несла вахту у свечного ящика, словно часовой у порохового склада.

Зинаида Петровна знала всё: куда ставить свечку «за здравие», а куда «за упокой», почему нельзя поворачиваться спиной к алтарю и какой длины должна быть юбка у приличной христианки. Взгляд у неё был рентгеновский. Зайдёт, бывало, девица в брюках, робко так жмётся у двери, а баба Зина уже тут как тут. Не со зла, конечно, а токмо ради благочиния, шипит громким шепотом:

– Ты чего ж, милая, в мужском виде к Богу пришла? Али юбок дома нету? И платочек накинь, чай не на дискотеке.

Отец Георгий, священник добрый, мягкий, с седой бородой и вечно усталыми глазами, часто вздыхал:

– Зинаида Петровна, ну зачем же вы так? Человек, может, впервые решился зайти, душа болит, а вы его – уставом по голове.

– Отче, порядок должен быть! – отрезала Зинаида, поправляя сбившуюся косынку. – Сегодня в брюках придут, завтра на амвоне плясать начнут. Враг-то не дремлет!

Отец Георгий только рукой махал и уходил в алтарь молиться. А баба Зина оставалась на посту, протирая и без того блестящее стекло иконы Казанской Божией Матери.

В тот холодный ноябрьский вторник в храме было пустынно. Служба утренняя закончилась, вечерняя ещё не начиналась. Зинаида Петровна пересчитывала выручку, любовно раскладывая по кучкам мятые десятки и звонкую мелочь. Вдруг дверь скрипнула, и в храм ввалился клуб морозного пара, а с ним – нечто лохматое, грязное и дурно пахнущее.

Это был Федька. Местный юродивый или просто городской сумасшедший – никто толком не знал. Жил он где-то в теплотрассе за гаражами, ходил в трёх пальто сразу, подпоясанный верёвкой, а на ногах носил огромные, растоптанные ботинки, которые, казалось, жили своей отдельной жизнью. Лицо Федьки было густо заросло бородой, из которой торчал красный, обветренный нос.

Баба Зина напряглась. Федьку она не любила. От него пахло не ладаном, а прокисшим супом и сыростью. Он часто стоял в притворе, бормоча что-то себе под нос, и пугал приличных прихожан.

– Чего тебе, Феодор? – строго спросила Зинаида, закрывая собой кассу. – Подавали уже утром, нету больше мелочи.

Федька переступил с ноги на ногу, оставив на свежевымытом полу грязную лужу. Он улыбнулся щербатым ртом и полез куда-то в недра своих бесчисленных одёжек.

– Я это… Зинаида Петровна… Свечечку бы. Самую большую.

– Ишь ты, большую! – фыркнула она. – А гроши-то есть? Большая пятьдесят рублей стоит.

Федька выудил грязный, замусоленный кулак и высыпал на прилавок горсть мелочи. Там были и рубли, и копейки, и даже пуговица. Зинаида брезгливо пересчитала монеты одним пальцем. Хватало ровно на самую дешёвую, тоненькую свечку.

– Не хватает на большую. Бери малую и иди с Богом, не пачкай тут.

Федька не обиделся. Взял тоненькую свечку, перекрестился широко, размашисто, чуть не задев локтем стойку с открытками, и пошлёпал к иконе Николая Чудотворца. Долго стоял там, шептал что-то, гладил стекло грязным пальцем. Зинаида следила за ним коршуном. «Только бы стекло не заляпал, ирод», – думала она.

Когда Федька ушёл, в храм вплыла (иначе и не скажешь) Инга Станиславовна. Это была дама другого полёта. Владелица сети аптек, благотворительница и, как она сама говорила, «человек высокой духовности». Одета она была в дорогую шубу, пахла французскими духами так, что запах ладана мгновенно капитулировал. Инга жертвовала храму щедро, но и требовала к себе особого отношения.

– Зинаида, здравствуйте! – громко провозгласила она на весь храм. – Батюшка у себя? Я тут ризу привезла, как обещала. Серебряную, на икону Богородицы.

Зинаида Петровна расплылась в улыбке:

– Здравствуйте, Инга Станиславовна! Спаси Господи за вашу милость! Батюшка на требе, сейчас будет. Проходите, проходите.

Инга достала из пакета сверкающий оклад. Работа была тонкая, дорогая. Зинаида ахнула:

– Красота-то какая! Вот уж Царица Небесная порадуется!

Они положили оклад на аналой, чтобы батюшка освятил, когда вернётся. Инга поставила толстые свечи везде, где только можно, и, довольная собой, уехала, пообещав вернуться к вечерне.

Зинаида осталась одна. Тишина в храме была густая, только свечи потрескивали. Она взяла тряпку и пошла к иконе Николая Угодника – протирать следы Федькиных пальцев. Тёрла с усердием, ворча под нос:

– Ходят тут всякие, грязь разводят. Нет бы дома сидеть, так нет, в храм лезут. А что толку? Хотя какой у него дом. Ни покаяния, ни вида, одно безобразие…

Тут её внимание отвлек шум на улице. Кто-то громко кричал. Зинаида выглянула в окно, но ничего не увидела. Вернулась к свечному ящику и обмерла. Ящик для пожертвований «На реставрацию храма», стоявший у входа, был вскрыт. Замок висел криво, крышка отогнута. Денег внутри не было.

У Зинаиды подкосились ноги. Она точно помнила, что там лежали крупные купюры – вчера приезжали паломники из области. Тысяч пятьдесят, не меньше!

– Батюшки! Ограбили! – взвизгнула она и кинулась к телефону звонить отцу Георгию.

Когда настоятель приехал, Зинаида уже пила корвалол, сидя на лавочке. Рядом суетилась примчавшаяся Инга Станиславовна (она забыла перчатки и вернулась).

– Это всё он! – причитала Зинаида. – Федька! Больше некому! Он тут отирал, мелочь считал, глазами зыркал. Я отвернулась на минуту, тряпку намочить, а он, видать, спрятался за колонной!

– Не может быть, – тихо сказал отец Георгий. – Феодор безобиден. Он мухи не обидит.

– Ой, батюшка, вы святой человек, всех жалеете! – вмешалась Инга. – А эти бомжи на всё способны ради бутылки. Это же мои деньги там были, я вчера клала! Надо полицию вызывать!

Отец Георгий покачал головой:

– Не надо полиции. Если взял – значит, нужда великая была. Бог ему судья.

– Как не надо? – возмутилась Зинаида. – Это ж церковное добро! Это ж кощунство! Я сама вызову!

И вызвала. Приехал участковый, молодой лейтенант Дима, которого Зинаида знала с пелёнок. Составили протокол. Зинаида красочно описала Федьку, его лохмотья и «хитрый, воровской взгляд». Инга добавила про «социально опасный элемент».

Федьку искали два дня. Не нашли. Как сквозь землю провалился. Ни на теплотрассе, ни у вокзала его не было. Зинаида ходила победительницей:

– Сбежал, ирод! Знает кошка, чьё мясо съела. На эти деньги теперь год пить будет.

Отец Георгий ходил мрачнее тучи. Он молился у алтаря дольше обычного, и Зинаиде казалось, что он молится не о возвращении денег, а о ней, неразумной.

Прошла неделя. О случае с кражей стали забывать. И вот, в субботу вечером, перед всенощной, дверь храма снова отворилась. На пороге стоял Федька. Но в каком виде! Лицо в синяках, глаз заплыл, рука на грязной перевязи, губа разбита. Он еле стоял на ногах.

По храму прошел ропот. Зинаида Петровна, увидев «вора», выскочила из-за ящика, как фурия:

– Явился! Совести у тебя нет! Верни деньги, окаянный! Сейчас же Митьку-участкового позову!

Федька не отшатнулся. Он сделал шаг вперёд, шатаясь, и подошёл к отцу Георгию, который вышел из алтаря на шум. Федька повалился на колени, ударившись лбом об пол, и завыл – не по-человечески, а как побитая собака.

– Прости, батюшка! Прости, Христа ради! Не уберёг!

В храме стало тихо. Отец Георгий наклонился, пытаясь поднять юродивого:

– Встань, Феодор, встань. Что случилось?

Федька поднял разбитое лицо, по щекам текли слёзы, размывая грязь:

– Я их видел, батюшка… Двое, чужие, не наши… Зашли, когда Зинаида Петровна в подсобку вышла. Я за колонной молился, чтоб не гнали меня… Они к ящику – хрясь фомкой! Я выскочил, кричу: «Не трожь, это Богово!». А они… они меня сапогами… И убежали с деньгами… Я за ними, да где там… Догнал только у станции, вцепился одному в ногу, а они меня снова… Прости, батюшка! Не отбил я денежки… Слабый я…

Он судорожно полез за пазуху и вытащил грязный, мокрый носовой платок. Развернул дрожащими пальцами. Там лежала горсть мелочи и несколько смятых десяток.

– Вот… это моё… что насобирал за неделю… Возьми, батюшка, в ящик положить. Хоть капельку вернуть… Прости…

Зинаида Петровна стояла, прижав руку ко рту. Её лицо, обычно красное и решительное, стало белым, как мел. Она смотрела на этого избитого, грязного человека, который неделю где-то лежал, зализывая раны, полученные за храм, и который принёс свои жалкие копейки, чтобы возместить украденные тысячи.

Инга Станиславовна, стоявшая рядом в своей роскошной шубе, вдруг всхлипнула и опустила глаза.

Отец Георгий опустился на колени рядом с Федькой – прямо в своём чистом подряснике на грязный пол. Обнял его за плечи, прижал лохматую голову к груди.

– Не плачь, Федя. Ты больше всех нас дал. Ты кровь свою дал. Ты – воин Христов, а мы… мы слепые.

Священник поднял глаза на Зинаиду. В его взгляде не было укора, только боль. Но этот взгляд обжёг её сильнее любого огня.

Зинаида Петровна медленно вышла из-за своего «бастиона». Ноги её не слушались. Она подошла к Федьке, упала рядом на колени и поклонилась ему в ноги, касаясь лбом его стоптанных, вонючих ботинок.

– Прости меня, Феденька… Прости меня, старую дуру… Осудила я тебя, грешная… Зверем была, не человеком.

Федька испуганно отдернул ногу:

– Ты чего, Петровна? Ты чего? Встань, пол холодный, поясницу прихватит!

…С того дня Зинаиду Петровну словно подменили. Нет, она осталась строгой, порядок блюла. Но исчезла из её голоса та злая, металлическая нотка. А для Федьки она теперь всегда держала под прилавком то пирожок, то тёплые носки. И когда он заходил в храм, она не шипела на него, а громко, на весь притвор говорила:

– Проходи, Феодор, проходи, родной. Помолись за нас, грешных. Твоя молитва-то доходчивей будет.

А новый серебряный оклад на иконе Богородицы сиял теперь как-то особенно ярко. Может, потому что его каждый день протирали со слезами покаяния, а может, просто свет так падал. Кто знает, как там у Господа устроено.