Читать книгу Инвентаризация любви. Православные рассказы - - Страница 7

В городском храме Трех Святителей назревали великие перемены. Старый настоятель ушел на покой, и на его место прислали молодого, энергичного отца Димитрия. Отец Димитрий был человеком образованным, имел две академии за плечами, писал диссертацию по византийской гимнографии и горел желанием навести в приходе «идеальный уставной порядок».

Первым делом он заменил старые аналои, организовал профессиональный хор вместо «блеющих бабушек» и ввел строгий дресс-код для сотрудников. Но главным камнем преткновения в его реформах стала тетя Паша – уборщица, сторож и, по совместительству, главная головная боль нового настоятеля.

Тете Паше было лет семьдесят, хотя на вид можно было дать и все сто: маленькая, сгорбленная, замотанная в бесформенный платок. Она работала в храме вечность. Никто уже не помнил, когда она пришла. Казалось, она была здесь еще до закладки фундамента. Но проблема была не в ее возрасте и не в том, что она мыла полы по старинке, тряпкой, а не моющим пылесосом. Проблема была в котах.

Котов у тети Паши было трое: Мурка – трехцветная, толстая и важная; Пушок – серый, пугливый, похожий на комок пыли; и Дружок – черный, с порванным ухом и бандитской физиономией. Хотя имя Дружок обычно собачье, этому коту оно подходило, потому что он охранял территорию лучше любой овчарки, шипя на пьяниц и хулиганов.

Эти трое считали церковный двор своей вотчиной, а тетю Пашу – своим личным обслуживающим персоналом. Они спали на скамейках, грелись на трубах теплотрассы и, к ужасу отца Димитрия, иногда пытались проникнуть в притвор.

– Прасковья Ильинична! – строго выговаривал настоятель, застав Мурку, сидящую на ящике для пожертвований. – Это что за зоопарк? Храм – дом молитвы, а не кошачий приют! У нас тут люди серьезные ходят, администрация, спонсоры. А тут – шерсть, миски какие-то у крыльца. Антисанитария!

Тетя Паша виновато кланялась, пряча руки, красные от холодной воды, под передник:

– Прости, батюшка, прости старую. Так ведь живые они, твари Божии. Куда ж им деться? Зима, померзнут.

– Раздайте их! В приют сдайте! – кипятился отец Димитрий. – Чтобы к Пасхе духу их тут не было. Иначе, уж не обессудьте, придется нам с вами расстаться. Найму клининговую компанию.

Тетя Паша только вздыхала и шла наливать Мурке молока, украдкой крестя вслед молодому настоятелю.

Время шло к Страстной Седмице. Отец Димитрий нервничал. Это была его первая Пасха в должности настоятеля. Всё должно было быть идеально. Он муштровал алтарников, проверял облачения, составлял расписание. Он так много говорил, пел и распоряжался, что в Великий Вторник проснулся и понял: голоса нет.

Совсем. Вместо звучного баритона из горла вырывалось лишь жалкое сипение, похожее на звук спускающей шины. Врач-фониатр развел руками:

– Связки перенапряжены, острый ларингит. Полный покой, молчание. Никакой службы. Если будете напрягаться – потеряете голос навсегда.

Это была катастрофа. Служить некому – второй священник заболел гриппом. Искать замену за три дня до Пасхи – дело безнадежное. Отец Димитрий сидел в своем кабинете, обложенный таблетками и ингаляторами, и чувствовал, как отчаяние холодным обручем сжимает сердце. «За что, Господи? Я же старался! Я же всё для Тебя… Порядок, красота, устав…»

Вечером он вышел на церковное крыльцо подышать воздухом. Было темно и сыро. В храме горел только свет у свечного ящика, где дежурила тетя Паша. Отец Димитрий сел на скамейку, опустил голову и закрыл глаза. Ему хотелось плакать от бессилия.

Вдруг он почувствовал, как что-то теплое и тяжелое легло ему на ноги. Он открыл глаза. Это была Мурка. Она устроилась на его ботинках, как на печке, и громко замурлыкала. С другой стороны под руку подлез Пушок, тыкаясь мокрым носом в ладонь. А бандит Дружок сел напротив и внимательно смотрел на священника своими желтыми глазами, будто спрашивал: «Ну что, доигрался, начальник?»

Отец Димитрий хотел было прогнать их, но сил не было. Да и тепло от котов шло такое живое, уютное, что он замер.

Дверь храма скрипнула, и вышла тетя Паша с ведром и шваброй. Увидев настоятеля в окружении «неуставных» зверей, она остановилась.

– Батюшка? – тихо спросила она. – Плохо вам?

Отец Димитрий лишь кивнул и показал на горло.

Тетя Паша поставила ведро, подошла и села рядом, на краешек скамьи. От нее пахло ладаном, старым деревом и почему-то ванильными сухарями.

– Эх, милый, – вздохнула она, впервые обращаясь к нему так просто, без чинов. – Загнал ты себя. Всё бегаешь, всё строишь. А Господь-то, Он не в громе и не в буре, Он в веянии тиха. Ты всё хочешь, чтоб как в книжках, правильно. А жизнь – она кривая, но Божья.

Она погладила Пушка, который тут же перебрался к ней на колени.

– Я вот, батюшка, тебе одну историю расскажу, пока ты молчишь. Я ведь в войну девчонкой была. В оккупации мы жили. Голод страшный. Мамка слегла, есть нечего. И прибился к нам кот, тощий, страшный, уши обморожены. Я его гнать хотела – самим есть нечего. А мамка говорит: «Не тронь, Пашенька. Кто милует, тот и помилован будет». Стали мы с ним последнюю картофелину делить. А он, кот этот, Васькой звали, стал нам мышей носить. А потом и птиц. Тем и выжили. А когда наши пришли, Васька ушел. Будто ангел это был, в кошачьем обличье.

Тетя Паша помолчала, глядя на темное небо.

– Ты, батюшка, не гордись своим умом-то. Устав – это хорошо, это как берега для реки. Но если воды нет – любви то есть – то берега эти сухие канавы. Эти вот, – она кивнула на котов, – они ведь тоже молятся. По-своему. Мурчат – Творца славят. Ты их не гони. Они тепло хранят. А где тепло – там и Бог.

Отец Димитрий слушал ее простой, тихий голос, и ему становилось странно легко. Вся его «правильность», все его амбиции казались сейчас такими мелкими, шелухой на ветру. Он посмотрел на тетю Пашу – сгорбленную, старую, в нелепом платке – и вдруг увидел в ней ту самую евангельскую вдову, которая положила две лепты. Она отдавала всё: свой труд, свою заботу этим котам, свою молитву, которую он, в гордыне своей, считал «неграмотной».

– Давай-ка я тебе чайку принесу, – встрепенулась она. – Травяного, с медом. У меня свой сбор, от кашля первое дело. Мать-и-мачеха, чабрец да молитва Богородице.

Она ушла и вернулась с дымящейся кружкой. Отец Димитрий пил горячий, пахнущий летом отвар, а коты грели его с боков. Мурка даже рискнула забраться к нему на колени, и он, «гроза нарушителей», осторожно положил руку на ее мягкую спину.

– Господи, помилуй раба Твоего отца Димитрия, – шептала тетя Паша, глядя на купола. – Дай ему сил, он ведь хороший, только молодой еще, горячий. Исцели его, Матушка Заступница, чтоб в Праздник он Сына Твоего воспел.

Отец Димитрий вернулся домой поздно. Он спал без сновидений, глубоко и спокойно, как в детстве.

Утром Великой Субботы он проснулся и с ужасом потянулся к телефону, чтобы написать смс благочинному о своей болезни. Но перед этим решил попробовать кашлянуть. Кашель вышел звонкий, чистый. Он сказал: «Аминь». Голос звучал! Немного хрипловато, но это был голос!

Пасхальная ночь стала для него откровением. Никогда он не служил с таким трепетом. Когда он провозгласил первое «Христос Воскресе!», голос его наполнил храм, отразился от сводов и упал в сердца людей чистой радостью. Он видел глаза прихожан, видел сияющие лица и вдруг в толпе, у самой двери, заметил тетю Пашу. Она стояла, опираясь на швабру (которую пыталась спрятать за колонну), и плакала, улыбаясь беззубым ртом.

После службы, когда разговлялись в трапезной, отец Димитрий подошел к ней. Он достал из кармана большое шоколадное яйцо и красивую коробку.

– Христос Воскресе, Прасковья Ильинична! – громко сказал он.

– Воистину Воскресе, батюшка! – поклонилась она.

– Это вам, – он протянул шоколад. – А это… – он поставил на пол коробку. – Это премиальный корм для ваших «помощников». Пусть разговеются. И… спасибо вам. За чай. И за науку.

Тетя Паша просияла так, что морщинки на ее лице разгладились.

– Спаси Христос, батюшка! Уж они рады будут, уж как рады!

С тех пор в храме Трех Святителей установился особый порядок. Хор пел профессионально, службы шли строго по уставу, но во дворе, на специальном коврике, официально разрешалось сидеть трем котам. Прихожане даже шутили, что это «пушистый контроль» при входе: если Дружок не зашипел – значит, с чистым сердцем идешь.

А отец Димитрий, проходя мимо тети Паши, всегда низко ей кланялся, помня, что молитва простой уборщицы и мурлыканье кота иногда бывают слышнее на Небесах, чем самые красивые проповеди доктора богословия.