Читать книгу Когда память врёт - Группа авторов - Страница 2

Станция на окраине города, куда её в итоге привез дежуривший поблизости наряд, была похожа на все остальные: запах старости, дешёвого кофе и отчаяния, впитавшийся в облупленные стены. Свет люминесцентных ламп выхватывал из полумрака потертые столы, горы папок и усталые лица. Алиса сидела на жестком деревянном стуле в кабинете, который был скорее каморкой, и дрожала. Её выдали сухие штаны и огромный, колючий свитер из потерянного-найденного, но внутренняя дрожь – та, что шла от позвоночника и разливалась по рёбрам ледяными иглами, – не утихала.

Руки были обернуты вокруг картонного стакана с чаем, который ей налили из электрического чайника. Он был сладким до приторности и обжигающе горячим. Она сосредоточилась на этом ощущении, пытаясь привязать себя к реальности, к этой комнате, к скучающему взгляду полицейского за компьютером. Пальцы все еще чуяли призрачный холод металлической рукоятки.

Дверь открылась, и вошел он. Следователь. Табличка на столе гласила: «Игорь Васильевич Морозов». Он выглядел именно так, как должен был выглядеть человек, проработавший в этой системе двадцать лет: усталый, плотный, с лицом, на котором преждевременные морщины спорили с неизменной маской профессионального безразличия. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по ней, по мокрым волосам, по слишком большому свитеру, по её лихорадочно блестящим глазам.

– Алиса Викторовна? – Его голос был низким, хрипловатым, как будто от многолетнего курения и необходимости говорить тихо. – Я следователь Морозов. Расскажите, что произошло. Своими словами, по порядку, без эмоций.

Он сел напротив, отложив в сторону папку. Не открыл блокнот, не включил диктофон. Просто положил руки на стол, сложив пальцы в замок. Это был жест, говоривший: «Я слушаю, но не верю. У вас есть пять минут».

И она начала. Голос сначала срывался, звучал чужим. Она говорила о дожде, о павильоне, о силуэтах. О плаще цвета вишни. О вспышке в руке мужчины – теперь она уже почти не сомневалась, что это был нож. О том, как женщина падала. О шепоте. Она произнесла эти слова: «Не ты…». И увидела, как в глазах Игоря Васильевича мелькнуло что-то – не интерес, а скорее усталое раздражение, как у учителя, который в сотый раз слушает невыученный урок.

– Время? – перебил он её, когда она начала описывать свои ощущения – холод металла, стук дождя.

– Двадцать пятьдесят три. Я посмотрела на телефон.

Он кивнул, взял со стола ручку и наконец-то что-то записал. Одно число.

– Местоположение точно помните? Под дубом, в пятидесяти метрах от павильона?

– Да. Нет. То есть… Я бежала, я не мерила. Но примерно там. Рядом с большой лужайкой.

– И вы утверждаете, что это был нож.

– Я… не видела четко. Но это было что-то металлическое, короткое. А потом… у меня было ощущение… – она замолчала, увидев, как его брови поползли вверх. – Я просто знаю, что это был нож.

– Вы «знаете», – повторил он без интонации. – А что вы делали в парке в такое время?

– Шла домой. С работы. Я архитектор. Живу на Полевой, 15. Через парк – самый короткий путь.

Он снова что-то отметил. Потом откинулся на стуле, и стул жалобно скрипнул.

– Алиса Викторовна. Вы сейчас находитесь в состоянии сильного стресса. Вы промокли, могли простудиться, могли… что-то не так истолковать. Возможно, вы стали свидетелем просто ссоры. А ваш мозг, под влиянием испуга, дождя, темноты… дорисовал остальное. Такое бывает.

– Она упала! – голос Алисы сорвался на высокую, почти истеричную ноту. – Я слышала её звук. Я видел, как он её… укладывал. И этот шёпот. Это было убийство.

– Хорошо, хорошо, – Игорь Васильевич поднял руки в умиротворяющем жесте. – Мы проверим. Сидите здесь, пейте чай. Успокойтесь.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Алиса слышала обрывки разговоров, звонки, шаги. Время растянулось, липкое и тягучее. Она вглядывалась в трещину на столе, пытаясь найти в её прихотливых изгибах ответы. «Не ты…» Кому это могло быть адресовано? Убийце? Или ей, Алисе? И почему она помнила это так, будто слышала не ушами, а… изнутри?

Игорь Васильевич вернулся через сорок минут. Его лицо было каменным. В руках он держал распечатку и планшет.

– Ну что, Алиса Викторовна. Давайте по пунктам.

Он сел и положил перед собой планшет, повернув экран к ней. На чёрно-белом изображении, снятом с угловой камеры у входа в парк, была запечатлена пустая аллея. Дождь стекал по линзе, но детали были четкими. В левом нижнем углу светилось время: 20:50 – 21:15.

– Это запись с камеры №47, – монотонно пояснил следователь. – Она охватывает вид на ту самую лужайку и подходы к дубам. Видите? Пусто.

Он прокрутил запись. Алиса впилась глазами в экран. Там, где должно было быть темное пятно под дубом, где он склонился над телом в вишнёвом плаще, была лишь пустая, промокшая трава. По тропинке в 20:55 прошла пожилая женщина с собачкой. В 21:03 пробежал бегун в яркой куртке. Никаких силуэтов. Никакой борьбы.

– Но… это невозможно, – прошептала Алиса. – Они были там. Я их видела!

– Возможно, вы ошиблись местом, – не меняя тона, продолжил Игорь Васильевич. – Мы проверили записи со всех камер по периметру «Зелёной гавани» за указанный временной промежуток. Никакой активности, подходящей под ваше описание. Никаких людей в тёмном и вишнёвом плащах вместе. Вообще.

Он перевернул лист распечатки.

– Далее. Вы описали женщину: рост примерно 165-170, стройная, тёмные длинные волосы, плащ вишнёвого цвета, вероятно, шерстяной. За последние 48 часов в городе не было заявлений о пропавших без вести, подходящих под это описание. Не было и сообщений об обнаружении тел с признаками насильственной смерти. Вообще ни одного.

Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное.

– Вы упомянули, что, по вашему мнению, она могла жить на соседней с вами улице, Октябрьской? Мы опросили жильцов дома №10, который вы указали как ориентировочный. Никто не знает и не узнаёт женщину с вашего слов. Консьерж, которая работает там двадцать лет, сказала, что такой не видела.

В комнате стало тихо. Шум из коридора словно приглушился, отступил. Алиса чувствовала, как почва уходит из-под ног, как стены кабинета начинают медленно сдвигаться, давя на виски.

– Я… «Я не могла всё это выдумать», —сказала она, и её голос прозвучал жалко, детски-беззащитно. – Я чувствовала холод металла. Я слышала дождь, этот ритм…

– Ритм, – перебил он её, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая, терпеливая снисходительность. – Алиса Викторовна. Вы архитектор. У вас нервная, ответственная работа. Вы сами сказали, что шли с работы. Возможно, вы были переутомлены. Возможно, ваш мозг, образно говоря, «завис» на каком-то стрессе, а внешние раздражители – дождь, темнота, случайная ссора какой-то парочки – сложились в тревожную картину. Это называется конфабуляция. Мозг заполняет пробелы правдоподобным, но вымышленным материалом.

Он говорил это спокойно, логично, как врач, ставящий неприятный, но очевидный диагноз.

– Но это было реально! – она уже почти кричала, сжимая стакан так, что картон подался. – Я помню это! Я помню, как это было – чувствовать лезвие, входящее в…

Она замолчала, увидев его взгляд. Взгляд, в котором теперь читалось не просто недоверие, а твёрдая уверенность. Уверенность в том, что он имеет дело не со свидетелем, а с проблемой. С истеричной, впечатлительной женщиной, которая зря отнимает его время.

– Алиса Викторовна, – он вздохнул, тяжело, от самого сердца. – Послушайте меня. Нет камер. Нет пропавшей. Нет тела. Нет свидетелей, кроме вас. Нет улик. Есть только ваш… очень яркий, очень детальный рассказ. Но в нём нет ни одной зацепки, которую можно было бы проверить и найти подтверждение. Вы понимаете, что это значит?

Она молчала. Понимала. Это означало, что её свидетельства не существует. Что она – нулевой свидетель.

– Я советую вам… – он немного помялся, выбирая слова, – отдохнуть. Выпить успокоительного. Сходить к терапевту. Стресс – страшная штука. Он может заставить видеть то, чего нет. Особенно в темноте, под дождём.

Это было откровенное, вежливое послание: «Уходите. И больше не возвращайтесь с этими фантазиями».

Её отпустили. Под расписку. Выдали её мокрые, холодные вещи в полиэтиленовом пакете. На улице уже не было дождя, небо прояснилось, и холодные звёзды смотрели на город с ледяным безразличием. Алиса стояла на ступеньках участка, и её трясло уже не от страха, а от ярости. От унижения. От этого всепроникающего, тотального отрицания её реальности.

Она достала из кармана свитера свой телефон. Он чудом работал, несмотря на падение в лужу. Экран был в паутинке трещин. Она открыла часы. Память услужливо подсказала цифры: 20:53.

Она зашла в журнал вызовов, чтобы найти номер участка, куда она звонила из таксофона, прежде чем её забрал наряд. И застыла.

Последний входящий звонок был зарегистрирован сегодня в 20:41. С работы. А потом… пустота. Нет исходящего вызова в 102. Нет ничего. Как будто она не звонила в полицию. Как будто её панический рывок к таксофону на соседней улице тоже был галлюцинацией.

Но это невозможно. Она помнила этот звонок. Помнила дрожащие пальцы, набиравшие цифры, сдавленный голос диспетчера.

Она медленно подняла глаза и посмотрела на освещённые окна следовательского кабинета на втором этаже. Игорь Васильевич стоял у окна, как силуэт на фоне света, и смотрел вниз, на неё. Его лицо было неразличимо, но в самой его позе, в наклоне головы читалась не усталость, а что-то иное. Наблюдение. Ожидание.

Алиса резко отвернулась и зашагала прочь, в ночь. Камера не зафиксировала. Женщины не существует. Звонка не было.

Но чувство холодной металлической рукоятки в её ладони было настолько осязаемым, что она невольно разжала пальцы, ожидая увидеть на коже отпечатки.

Она шла, и город вокруг неё, знакомый до последней трещины на асфальте, вдруг стал чужим, ненадёжным, как декорация. И где-то в глубине сознания, под слоями шока и отрицания, змеиной холодностью выползала новая, пугающая мысль.

А что, если сбой не в камерах? Что если сбой… в ней самой?