Читать книгу Когда память врёт - Группа авторов - Страница 5

Логика болезни была безупречна. Она, как хороший архитектор, ценила логику. Диагноз Елены Аркадьевны предлагал чёткий чертёж: стресс → диссоциация → конфабуляция. Все странности укладывались в эту схему. Шрам? Бессознательная самоповреждение в прошлом, благополучно забытая. Ключ? Приобретен в стрессе и забыт. Звонок? Слуховая галлюцинация на фоне тревоги. План квартиры? Профессиональная дотошность, помноженная на паранойю.

Это было удобно. Это снимало с неё ответственность. Нужно было лишь смириться, принимать таблетки и ходить на терапию. Но внутри, в самом ядре её существа, стояла незыблемая колонна: ощущение холодной металлической рукоятки в ладони. Оно не было памятью в обычном смысле. Оно было мышечным воспоминанием, встроенным в ткань нервов. Его нельзя было объяснить конфабуляцией. Его можно было только пережить. Или забыть с помощью химии.

И Алиса выбрала третье: проверить.

Она не могла доверять себе. Не могла доверять врачам, полиции, своим глазам. Но она могла доверять данным. Необработанным, сырым, лишённым интерпретации. В мире, где всё можно подменить, должны оставаться цифровые следы, метаданные, журналы. И если их нет – это тоже данные. Но не о её безумии, а о чьём-то вмешательстве.

У неё был знакомый. Вернее, знакомый знакомого – угрюмый парень по имени Лекс, которого она однажды наняла для восстановления проекта после сбоя сервера. Он работал где-то на стыке легального и не очень, был гением в области майнинга данных и имел хроническую неприязнь к властям. Она написала ему, избегая деталей: «Нужно получить и проверить сырые данные с городских камер видеонаблюдения за конкретную дату, время и локацию. Проверить на предмет целостности. Бюджет есть».

Лекс ответил односложно: «Интересно. Деньги вперед. Биткойн.»

Через два дня он прислал ссылку на зашифрованное облако и пароль. Встречаться лично он отказался.

Теперь Алиса сидела за своим мощным рабочим компьютером, предназначенным для рендеринга трёхмерных моделей. На экране был не интерфейс системы «Безопасный город», а нечто иное – древо каталогов и файлов в странных форматах. Это были не видеоролики, а потоки данных, логи, метаинформация с серверов хранения. Лекс снабдил её краткой инструкцией и простенькой утилитой для просмотра временных меток.

«Камеры в парке «Зелёная гавань» и прилегающих улицах: №47 (восточный вход, вид на лужайку), №12 (западная аллея), №88 (детская площадка, угол обзора на дубы), №33 (улица Полевая, выход из парка)», – значилось в её заметках.

Она начала с камеры №47, той самой, что показывал ей Игорь Васильевич. Открыла соответствующий файл-лог. На экране потянулись столбцы цифр: временные метки, идентификаторы кадров, контрольные суммы, флаги целостности. Данные шли сплошным потоком с 18:00 до 23:00. Она установила фильтр на промежуток 20:30 – 21:15. И начала скроллить, ища аномалии.

Первые двадцать минут – всё гладко. Каждые 33 миллисекунды новая запись, контрольные суммы в порядке. И вот она приближается к 20:50. Поток данных… не прерывается. Но в 20:52:14 происходит странное. Флаг целостности меняется с «0» на «1». В примечании лаконично: «Внешняя коррекция. Источник: Админ-7».

Внешняя коррекция. Значит, запись была отредактирована постфактум. Кем-то с правами «Админ-7».

Алиса почувствовала, как учащается пульс. Она не смотрела видео, она смотрела на его цифровой скелет. И скелет показывал следы операции.

Она прокрутила дальше. Поток продолжался, но временные метки шли уже не с привычным интервалом. Они прыгали. Между 20:52:14 и 21:15:09 лежала пропасть. В логе стояла запись: «Сегмент отсутствует. Длительность отсутствия: 00:22:55. Причина: административное удаление.»

Двадцать две минуты и пятьдесят пять секунд. Почти 23 минуты.

Сердце заколотилось о рёбра. Она переключилась на камеру №12. Тот же временной промежуток. Аккуратный, непрерывный поток данных. И ровно в 20:52:10 – смена флага целостности. «Внешняя коррекция. Источник: Админ-7». И далее – пропуск. Длительность: 00:23:01. «Причина: административное удаление.»

Камера №88. Пропуск с 20:52:05 по 21:15:00. 22 минуты 55 секунд. «Админ-7».

Камера №33. Пропуск с 20:51:59 по 21:14:58. 22 минуты 59 секунд. «Админ-7».

Она откинулась на спинку кресла, и в ушах зазвенела тишина. Четыре камеры. Четыре разных угла. И на всех – синхронный, почти идеально совпадающий по времени, пропуск. Не сбой. Не техническая неполадка. Административное удаление. Кем-то, у кого был высший уровень доступа. Кто стёр ровно тот отрезок времени, когда она стояла под козырьком и видела… что видела.

Это не была галлюцинация. Это была цензура.

Её руки сами потянулись к клавиатуре. Она запустила утилиту, которая позволяла проверить, не были ли удалённые данные просто перемещены в архив или бэкап. Глубокий поиск по серверным журналам. Результат пришёл через несколько минут: «Сегменты помечены к безвозвратному удалению (overwrite). Резервные копии за указанный период для данных камер отсутствуют.»

Идеальное преступление в цифровом мире. Кто-то не просто удалил запись. Он убедился, что её нельзя восстановить. Он вырезал 23 минуты из реальности и сжёг обрезки.

Алиса встала и подошла к окну. За окном был обычный вечер, зажигались фонари. Но теперь она смотрела на город другими глазами. Он был не просто местом, где она жила. Он был системой. Системой наблюдения, контроля и… правок. И в этой системе работал некто под именем «Админ-7». Кто-то, кто имел власть стереть кусок времени. Стереть свидетельство.

Но зачем? – кричал внутри неё вопрос. Если она была просто сумасшедшей с диссоциативным расстройством, зачем кому-то понадобилось совершать сложную, рискованную цифровую чистку? Чтобы подтвердить её бред? Это было абсурдно.

Нет. Чистка доказывала обратное. Она доказывала, что в парке что-то произошло. Что-то настолько важное или опасное, что это нужно было скрыть. И она, Алиса, это что-то видела. И кто-то знал, что она видела. Или… боялся, что она может вспомнить больше?

Мысли неслись лавиной. Админ-7. Ключ с биркой «Л-б». Пропуск в лабораторию? Программа наблюдения, о которой намекала Елена Аркадьевна? Возможно, её «диссоциативное расстройство» было не болезнью, а… побочным эффектом? Или даже целью? Стиранием памяти?

Она вернулась к компьютеру и снова открыла лог камеры №47. Вгляделась в точное время начала пропуска: 20:52:14. За минуту с небольшим до того, как она посмотрела на телефон и увидела 20:53. Удаление началось до кульминации сцены. Как будто кто-то знал, что должно произойти. Или запустил процесс удаления в реальном времени, как только ситуация вышла из-под контроля.

А что, если «Админ-7» наблюдал не только за парком, но и за ней? Что, если её поход через парк не был случайностью?

Она вспомнила тот вечер. Она засиделась на работе, потому что клиент вносил бесконечные правки. Обычная рутина. Но что, если это была не рутина? Что, если её задержали намеренно, подстроив так, чтобы она шла через парк именно в темноте, именно под дождём?

Паранойя. Бред. Но цифры на экране были упрямы и не брели. Они не были продуктом её воображения. Их добыл Лекс. Они существовали в материальном мире серверов.

Алиса взяла чистый лист бумаги и карандаш. По старой архитектурной привычке она стала рисовать схему. В центре – временная шкала с 20:52 по 21:15. От неё – ветви к четырём камерам с пометками «удалено Админ-7». Рядом она написала: «Цель: скрыть событие в парке. И/или моё присутствие?»

Потом она нарисовала вторую схему: «Я». И от себя стрелки: «Память: сцена, ощущения (рукоятка, шёпот). Вещественные доказательства: плащ (моё?), чек (моё?), ключ (не мой?). Медицинский диагноз: диссоциативное расстройство (контроль? лечение? стирание?).»

Две схемы не пересекались. В одной был холодный, цифровой заговор. В другой – тёплый, пугающий хаос её собственной психики. Где была правда?

Она посмотрела на шрам на запястье. Полумесяц. А потом – на экран, на строчку «Админ-7». И её осенило. Что, если это не «или-или»? Что, если это две стороны одной медали? Что, если её память стёрта (диссоциация) так же искусственно и целенаправленно, как стёрты те 23 минуты с камер? Что, если её лечат не от болезни, а от воспоминаний? А плащ и чек – не доказательства её сумасшествия, а подброшенные улики, чтобы заставить её поверить в это сумасшествие? Чтобы она, как послушная пациентка, сама помогала им стирать правду?

Это была чудовищная, не укладывающаяся в голове гипотеза. Но она объясняла всё. И объясняла лучше, чем удобный диагноз Елены Аркадьевны.

Тишину квартиры прорезал звук СМС. Алиса вздрогнула. Сообщение было с неизвестного номера. Без текста. Только вложение: аудиофайл.

Сердце упало. Она почти физически почувствовала холодок страха. Но любопытство было сильнее. Она скачала файл и запустила его.

Сначала – шум. Уличный гул, далёкие голоса. Потом – звук шагов по мокрому асфальту. Быстрых, нервных. Дыхание. Её собственное дыхание, запыхавшееся, паническое. И голос. Её голос, но искажённый ужасом, сдавленный:

«…нет, нет, нет… Лия, держись, пожалуйста, держись… Смотри на меня! Не закрывай глаза! Скоро помощь, я обещаю…»

На фоне – другой звук. Хриплый, булькающий вдох. Чужой.

И её голос снова, уже сквозь рыдания:

«Это я… это я виновата… Прости…»

Резкий щелчок. Конец записи.

Алиса сидела, окаменев. Это был голос из кошмара. Из тех 23 минут, которых не существовало. Голос, обращённый к «Лие». И признание в вине.

«Это я виновата».

Она медленно подняла взгляд с телефона на тёмный экран компьютера, где всё ещё светились столбцы цифр, фиксирующие пустоту.

23 минуты были вырезаны. Но, похоже, не всё можно стереть. Кто-то сохранил аудио. Кто-то прислал его ей.

Не как угрозу. А как напоминание.

Правда выплывала. Не из её ненадёжной памяти. А из цифровых руин и чужих архивов. Она была разрозненной, как осколки разбитого зеркала. Но каждый осколок – шрам на запястье, пропуск в данных, шёпот в наушниках – был острым и реальным.

И теперь, собрав эти осколки, Алиса понимала: игра только начинается. И у неё на руках уже не диагноз, а улики. Первая и самая главная: 23 минуты молчания, которые кричали громче любого признания.