Читать книгу Когда память врёт - Группа авторов - Страница 4

Бессонница стала её новым режимом. Она не решалась принимать снотворное – боялась, что в беспамятстве кто-то войдёт и подменит ещё что-нибудь. Квартира, некогда её крепость, превратилась в лабиринт потенциальных улик. Она проверяла замки по пять раз на ночь, расставляла перед дверью невидимые ловушки из приклеенных к полу волосков, как в плохом детективе. Но волоски оставались нетронутыми, а вещи продолжали странствовать.

На следующее утро, в субботу, она решила провести инвентаризацию. Систематически, от входной двери до балкона. Если реальность сбоит, нужно составить её точную карту.

Она начала со спальни. Аккуратно, как на раскопках, вынимала вещи из шкафа-купе. Свитера, блузки, джинсы, деловой костюм – всё знакомое, своё. Пахло её духами, лавандой от саше. Потом очередь дошла до верхней полки, где лежали сезонные и редко носимые вещи: спортивная ветровка, несколько летних панамок, шерстяной шарф.

И тогда её пальцы наткнулись на непривычную ткань. Мягкую, плотную, тяжеловатую. Она потянула, и в свет спальни выплыл плащ.

Вишнёвый. Цвет спелой, почти черной вишни.

Алиса отшатнулась, будто её ударили током. Плащ тяжело шлёпнулся на пол, распластавшись в немой, кричащей луже цвета запёкшейся крови.

Она стояла, не дыша, уставившись на него. Разум лихорадочно пытался найти объяснение. Мать? Нет, мама предпочитала бежевые, серые тона. Подруга оставила? Нелепо. Она его купила сама и забыла? Но она ненавидела красное, никогда не носила таких ярких, драматичных вещей. Её палитра – серый, синий, чёрный, изредка охра. Это был не её цвет. Не её стиль. Не её вещь.

Но он лежал здесь, в её шкафу. И это был точно тот самый плащ. Тот самый оттенок, который выжигался в её памяти в ту секунду, когда уличный фонарь поймал его в темноте под дождём.

Опустившись на колени, она с отвращением, как труп, потянула его к себе. Ткань была качественной, шерсть с кашемиром, дорогая. Она машинально проверила бирку. Размер: 42. Её размер.

Голову закружило. Она сунула руку в правый карман – пусто. В левый… Пальцы нащупали смятый клочок бумаги. Она вытащила его. Кассовый чек. Сетевой аптеки «Фарма-плюс» на улице Горького. Чётко читалась дата: того самого дня. Время покупки: 18:37. За час с небольшим до… до того, как она пошла через парк.

Наименование товара было напечатано мелким, но разборчивым шрифтом: «Клоназепам, таб. 2 мг, №30». И ниже: «Сильнодействующий психотропный препарат. Отпуск строго по рецепту».

Имя покупателя: Алиса Викторовна Смирнова.

Её имя.

Её рецепт.

Её плащ.

Мир завертелся, поплыл. Алиса упёрлась ладонями в ковёр, чтобы не упасть. В ушах зазвенело. Значит… значит, так оно и было? Она была там. Она купила таблетки. Сильнодействующие транквилизаторы, которые выписывают при панических атаках, тяжёлых тревожных расстройствах. При состояниях, когда психика не выдерживает.

И, возможно, приняла их? И тогда парк, дождь, убийство – всё это могло быть… чудовищным побочным эффектом? Галлюцинацией, рождённой химией и стрессом? А плащ… Она могла надеть его, выйти, а потом забыть? Или… под воздействием таблеток не узнавать свою же вещь, воспринимать себя со стороны как другую женщину?

Это объясняло всё. Камеры. Отсутствие тела. Недоверие полиции. Провалы в памяти. Плащ в шкафу был не уликой против мира, а уликой против неё самой. Окончательной и бесповоротной.

Она подняла голову и увидела в зеркале на двери шкафа своё отражение: бледное, испуганное лицо с огромными тёмными кругами под глазами, растрёпанные волосы. И рядом, на полу, это алое пятно. Как рана.

«Не ты…»

Шёпот прозвучал в голове с новой, ужасающей ясностью. Что, если эти слова были обращены не к убийце, а к ней? Что, если это была попытка её же расщеплённого сознания утешить себя? «Не ты убила. Это не ты. Это не твоя вина».

Слеза скатилась по щеке и упала на вишнёвую шерсть. Она сидела на полу, обняв колени, и тихо плакала от растерянности, страха и стыда. Стыда перед самой собой за то, что позволила этому кошмару захватить её жизнь, за то, что мучила полицию и себя выдумками.

Через час она собралась. Аккуратно сложила плащ, спрятала его обратно на верхнюю полку, как прячут улику преступления. Чек скомкала, но выбросить не решилась – положила в ящик стола. Потом позвонила в регистратуру клиники, где была прикреплена, и записалась на срочный приём к своему терапевту, Елене Аркадьевне, на понедельник.

Два дня до приёма прошли в тумане. Она почти не выходила из дома, отменила все дела. Ела мало, спала урывками. Плащ в шкафу давил на сознание невидимой гирей. Она то хотела его выбросить, то боялась, что это будет уничтожением последнего доказательства её собственного безумия.

В понедельник, в кабинете Елены Аркадьевны, пахло, как всегда, травами и спокойствием. Терапевт, женщина лет пятидесяти с мягким, внимательным взглядом, выслушала её. Алиса опустила историю с полицией, сосредоточившись на главном: провалы в памяти, ощущение нереальности происходящего, находка плаща и чека.

– Я боюсь, что я… что я что-то натворила в изменённом состоянии. Или что моя психика не выдерживает. Я купила эти таблетки, но не помню, чтобы их принимала. Я не помню этот плащ.

Елена Аркадьевна кивала, делая аккуратные заметки в электронной карте.

– Алиса, мы с вами уже говорили о вашей… своеобразной реакции на сильный стресс. Вы помните, после смерти родителей, как вам было тяжело?

– Это было давно, – тихо сказала Алиса. – Я справилась.

– Справились. Да. Но психика имеет свою память. Свои защитные механизмы. Иногда, чтобы пережить непереносимое, она может… расщеплять переживание. Вытеснять его. А на место вытесненной, слишком болезненной памяти могут приходить другие, замещающие образы. Иногда очень яркие, детализированные. Это называется конфабуляция. Мозг не терпит пустоты, он заполняет пробелы правдоподобным, но вымышленным материалом.

Она говорила мягко, осторожно подбирая слова.

– А сочетание сильного переутомления, возможно, неконтролируемого приёма лекарств (вы же говорите, не помните, принимали ли вы их) … всё это могло спровоцировать диссоциативный эпизод. Вы как бы «вышли» из себя, наблюдали за ситуацией со стороны, а ваше сознание достроило травматичную сцену, возможно, на основе каких-то глубоко спрятанных воспоминаний или даже внешних, случайных впечатлений.

– То есть… убийства не было? – спросила Алиса, цепляясь за эту соломинку.

– Судя по тому, что вы говорите – отсутствию подтверждений, – вероятнее всего, нет. Ваше сознание могло симулировать травму, чтобы… объяснить себе внутреннюю боль. Чтобы дать форму тому хаосу, который вы чувствуете. Плащ… Возможно, вы его действительно купили. В состоянии стресса, на автопилоте. А потом, из-за диссоциации, не узнали, отгородились от этой части себя. От той «Алисы», которая покупала сильные таблетки и яркий, чужой плащ. Вам легче было представить, что это вещь незнакомой женщины, чем принять, что это – часть вас, с которой что-то не так.

Это звучало ужасно логично. Гораздо логичнее, чем заговор с подменой камер и планов квартир.

– Что же мне делать? – голос Алисы был беззвучным шёпотом.

– Во-первых, прекратить самодиагностику и поиск «улик». Это только усиливает тревогу и подпитывает расстройство. Во-вторых, я выпишу вам более мягкий, современный препарат для снятия острой тревоги и нормализации сна. И, самое главное, – курс психотерапии. Нам нужно аккуратно, не спеша, разобраться, что именно ваша психика пытается забыть, какую боль она прикрывает этой… детективной историей.

Алиса вышла из клиники с рецептом на лёгкий анксиолитик и чувством горького облегчения. Диагноз, поставленный специалистом, был как приговор, но и как освобождение. Не нужно больше бороться с ветряными мельницами. Не нужно бояться теней. Враг был внутри, и у него было имя: диссоциативное расстройство. С этим можно работать. Это можно лечить.

По дороге домой она зашла в аптеку и по новому рецепту купила таблетки. Упаковка была легкой, невесомой в кармане. Она решила, что плащ завтра же отнесёт в благотворительный магазин. Сожжёт этот мост к своим кошмарам.

Вечером, приняв первую таблетку, она почувствовала долгожданное, ватное спокойствие. Тревога отступила, края мира смягчились. Она села перед телевизором, укутавшись в старый, привычный серый плед, и позволила бессмысленным образам с экрана убаюкать своё сознание.

И почти заснула, когда в фильме, который шёл по какому-то кабельному каналу, произошёл эпизод в больнице. Актриса в халате что-то писала в историю болезни. Камера на секунду крупно показала её руку, лежащую на столе. На запястье, чуть под манжетой халата, был маленький, едва заметный шрам. В форме полумесяца.

Лёд тронулся где-то глубоко внутри, под слоями успокоительного.

Алиса медленно подняла свою правую руку. Отодвинула манжету свитера.

На её запястье, на том самом месте, где обычно носят часы, лежал бледный, старый шрам. Точная копия. Форма полумесяца.

Она никогда не помнила, откуда у неё этот шрам. Никакой истории с порезами, ожогов, операций. Он просто был. Всегда. Частица её тела, не имевшая истории.

Но сейчас, глядя на него, её охватило не просто воспоминание. Это было знание, пришедшее не из головы, а из плоти, из нервных окончаний вокруг старой раны. Знание о том, как этот шрам появился. Осколок стекла. Нечаянный рывок. Крик. Не её. Другой. И кровь. Больше, чем должно было быть. И чувство падающего тела рядом. И запах… запах лекарств и страха. Больничный запах.

Таблетка не смогла погасить этот прорыв. Спокойствие разбилось, как стекло. Алиса вскочила, скинула плед. Она подбежала к зеркалу в прихожей, закатала рукав. Шрам тускло белел на бледной коже.

Кто-то в её прошлом получил такой же шрам. В больнице. И она это… помнила? Чувствовала? Или это была ещё одна конфабуляция, на этот раз тактильная?

Но почему тогда терапевт, с её мудрым, всё объясняющим диагнозом, ни разу не спросила про этот шрам? Почему он не фигурировал ни в одной из её медицинских карт?

Она стояла, глядя в свои испуганные глаза в зеркале, и чувствовала, как аккуратное здание, построенное Еленой Аркадьевной – здание болезни и излечения, – даёт трещину. В нём не было места для этого шрама. Для этого физического, неоспоримого свидетельства чего-то ещё. Чего-то реального, что случилось с плотью, а не с сознанием.

И тихо, сквозь накатывающую волну новой, более страшной тревоги, в голове снова, настойчиво, зазвучало:

«Не ты…»

Теперь это звучало не как утешение, а как отчаянная правда, которую она не могла принять. Правда, которая была спрятана не в забытых воспоминаниях, а в её собственной коже.