Читать книгу Когда память врёт - Группа авторов - Страница 6

План, как чертёж перед сносом, был выверен до миллиметра. Основа – аномалия в площади квартиры №37. Гипотеза – существование скрытого помещения. Цель – найти физическое подтверждение, что та ночь и женщина по имени Лия – не плод её расстроенной психики, а часть реальности, которую методично вычищали.

Она действовала как архитектор-разведчик. Два дня ушло на наблюдение за домом №10 на Октябрьской. Она установила режимы консьержки (уходила на обед с 14:00 до 15:30), график почтальона, привычки соседей. Входная дверь в подъезд была старой, с простым цилиндровым замком, который можно было открыть отмычкой. Навыки из студенческой юности, когда она ради спорта ходила на курсы по locksport, неожиданно пригодились.

Оружия у неё не было, только большой карманный фонарь, перчатки и чувство, что отступать уже некуда. Диагноз Елены Аркадьевны теперь казался сладкой ложью, аудиозапись с её собственным плачущим голосом – ключом, повернутым в скважине. «Лия, держись».

Она выбрала время в среду, в половине третьего, когда консьержка уже ушла, а большинство жильцов были на работе или учёбе. На ней были тёмные джинсы, чёрная водолазка и кроссовки на мягкой подошве. Рюкзак за спиной – инструменты.

Подъезд встретил её запахом варёной капусты и старого паркета. Лифт, судя по табличке, был на ремонте. Она поднялась по лестнице на третий этаж. Сердце бешено колотилось, каждый скрип ступеней отдавался в висках громом. Квартира №37 была в конце коридора, слева. Дверь – обычная, советская, обитая дерматином. Ничего примечательного.

Но её интересовала не она. Её интересовала квартира №38 – соседняя. И дверь в общую подсобку, расположенную между ними. Согласно плану, именно из подсобки квартиры №38 можно было попасть в ту самую кладовую, смежную с аномальной зоной.

Дверь в подсобку была не заперта. Внутри пахло пылью, мышами и старой краской. Узкое помещение было завалено хламом: сломанные стулья, свёрнутые ковры, банки с краской. В глубине, в стене, угадывался контур ещё одной двери – в ту самую кладовую. Алиса протиснулась между грудой старых газет и ржавой ванной.

Дверь в кладовую была прикрыта, но не заперта. Внутри – кромешная тьма и запах сырости. Она включила фонарь. Луч выхватил маленькое, тесное пространство, заставленное банками с консервацией и старыми чемоданами. Стены были деревянными, обшитыми вагонкой. Та самая стена, которая на плане подозрительно утолщалась.

Алиса прикоснулась к вагонке. Доски были старые, покоробленные от времени. Она стала методично простукивать их костяшками пальцев. Большая часть отзывалась глухим, плотным звуком. Но одна секция, примерно в метр шириной, звучала иначе – чуть более пусто, с лёгким эхом.

Она надавила ладонью. Ничего. Попыталась поддеть край доски отвёрткой – держалась намертво. Она отступила на шаг, освещая фонарём стену. И тогда её взгляд упал на плинтус. В том месте, где заканчивалась «звучащая» секция, плинтус был не цельным, а состоял из двух частей, состыкованных почти невидимо. И на стыке виднелась тонкая, темная щель.

Алиса вставила в щель лезвие отвёртки и нажала. Раздался тихий, скрипучий щелчок. Не плинтус, а часть стены отъехала внутрь на сантиметр, обнажив узкую щель. Это была не дверь, а люк. Вертикальный, не более семидесяти сантиметров в ширину.

Сердце упало и тут же взлетело до горла. Она была права. Потайное пространство существовало.

Она взялась за край люка и потянула на себя. Деревянная панель, замаскированная под вагонку, бесшумно отъехала в сторону, открыв чёрный прямоугольник пустоты. Оттуда пахнуло холодом, стерильной пылью и чем-то ещё – слабым, едва уловимым химическим запахом, как в больничных боксах.

Алиса сделала шаг внутрь, освещая путь фонарём.

Это была не комната. Это была камера. Узкая, как пенал, длиной метра четыре. Шириной – как раз те самые недостающие пять метров. Высота – под потолок. Стены, пол и потолок были покрыты гладким, белым пластиком или линолеумом, легко моющимся. Никакой мебели. Ни окон. Ни проводов. Только пустота, давящая своей искусственностью.

Всё здесь кричало о временном, функциональном назначении. Не для жизни. Для содержания. Для наблюдения.

Луч фонаря скользнул по стенам. И на дальней стене, прямо напротив входа, она увидела это.

Рисунок.

Детский, неумелый, нарисованный прямо на белом пластике чем-то вроде фиолетового фломастера. Дом с трубой, из которой вился дым. Рядом – две фигурки. Две девочки. Одна чуть выше, с палочками-руками, раскинутыми в стороны. Другая – поменьше, держащаяся за руку первой. У обеих – большие, лучистые улыбки.

И под рисунком, корявыми, но старательными печатными буквами, подпись: ЛИЯ.

Имя прозвучало в тишине камеры как взрыв. Не в ушах, а где-то в глубине черепа, отозвавшись долгим, болезненным гулом. Алиса прислонилась к холодной стене, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Лия.

Не просто имя из аудиозаписи. Не абстрактная «жертва». Конкретная. Девочка, которая рисовала этот дом. Девочка, которая держалась за руку… чью?

Вспышка пришла не как образ, а как сенсорный ураган. Не картинка, а ощущение.

Тепло. Солнечное, летнее, разлитое по коже. Жар от раскалённого металла.

Звук. Визгливое, ритмичное скрипение пружин. Скрип-скрип-скрип. И смех. Звонкий, беззаботный, сливающийся в один поток с другим, таким же смехом. Два голоса, переплетённые в едином вихре радости.

Чувство. Абсолютная, несокрушимая безопасность. Рука в её руке – маленькая, липкая от сладкой ваты, доверчиво расслабленная. И знание, знание каждой косточкой: ты ответственна за эту руку. Ты – старшая. Ты – защита.

Качели. Двор старого дома. И она, Алиса, качает маленькую девочку. Девочку с тёмными, смеющимися глазами и двумя бантами, развевающимися на ветру. Лию.

Память была яркой, как кино, и такой же беззвучной. В ней не было слов, только чувства. И любовь. Острая, животная, защитная любовь. И… ужас. Тень ужаса, падающая на этот солнечный двор, как внезапная туча. Чувство, что эта идиллия хрупка, ненадёжна, что за углом поджидает что-то холодное и безликое, что может забрать это тепло. Навсегда.

Вспышка прошла, оставив после себя физическую боль – сжатие в груди, ком в горле. Алиса стояла, дрожа, в этой белой, стерильной коробке. Рисунок девочки по имени Лия смотрел на неё с высоты взрослого человека. Значит, она рисовала его, уже будучи здесь. В этой камере.

Зачем? Кто её сюда поместил? И где она теперь?

Алиса сделала шаг ближе к рисунку. Присмотрелась. Фломастер выцвел, но линии были четкими. Девочки держались за руки. И у той, что выше… в другой руке был нарисован странный предмет. Круг с палкой. Воздушный шарик? Или… солнце?

Она протянула руку, чтобы прикоснуться к рисунку, к этому единственному свидетельству жизни в этом мертвом месте. И в этот момент луч фонаря выхватил ещё одну деталь на полу, в углу, у самого плинтуса.

Маленький, смятый клочок бумаги. Алиса подняла его. Это была обёртка от леденца, старого, советского, «петушка» на палочке. Фантик был истрёпан, краски выгорели. Она машинально развернула его. На обратной стороне, на белом фоне, детской рукой было выведено карандашом:

«Алиска, не бойся. Я тут.»

Почерк. Корявый, детский. Но в нём угадывались черты её собственного, взрослого почерка. Та же форма букв «А» и «с», тот же наклон.

Мир перевернулся. Не «Лия, держись». А «Алиска, не бойся. Я тут».

Она была не свидетельницей. Не наблюдателем. Она была частью этого. Она знала Лию. Была с ней связана. И Лия, даже в этом месте, в этой белой камере, оставила ей послание. Послание, которое ждало её годами.

Алиса медленно опустилась на холодный пол, сжимая в руке истлевший фантик. Она смотрела на детский рисунок, и сквозь туман вытесненных воспоминаний пробивалась новая, чудовищная догадка.

Что, если «не ты…» – это не оправдание? Что, если это было начало фразы? «Не ты должна это видеть». «Не ты должна это помнить». «Не ты виновата».

И что, если плащ, чек, диагноз – это не доказательства её безумия, а части какого-то плана? Плана по сокрытию не убийства в парке, а чего-то другого. Чего-то, что случилось давно, в детстве. Чего-то, что привело к тому, что Лия оказалась в этой белой комнате. А она, Алиса, была вырезана из этой истории, как те 23 минуты из записи камер. Ей встроили новую память, новую личность. Архитектор. Одинокая. Без сестры.

Но рука помнила вес ножа. А сердце – тепло маленькой ладони в своей.

Она сидела в квартире-призраке, в месте, которого не существовало на планах, и понимала, что нашла не убежище Лии. Она нашла свою собственную могилу. Могилу той Алисы, которой она должна была быть. Той, у которой была сестра. Той, которая помнила.

И теперь та, кого стёрли, начинала проявляться на плёнке памяти, как утопленник на проявленной фотографии. Не как призрак. А как единственная ниточка к правде, которая была здесь, в этом детском рисунке и в смятом фантике с посланием, написанным для неё.

«Не бойся. Я тут.»

Но где? Где ты, Лия?

Алиса спрятала фантик во внутренний карман, рядом с сердцем. Она сделала последнее, что пришло в голову. Сняла со стены, аккуратно отковырнув края, тот кусок пластика с рисунком. Свернула его в трубку и положила в рюкзак. Это была не вандализм. Это было спасение свидетельства.

Она выбралась из белой камеры, закрыла потайной люк, убедилась, что всё выглядит как прежде. Вышла из подсобки, из подъезда – на улицу, в осенний воздух, который теперь казался густым и тяжёлым, как сироп.

У неё не было больше сомнений. Её память врала не потому, что была сломана. Ей врали. Систематично и жестоко. И теперь у неё было имя. Лия. И была комната-призрак. И было знание, глубокое, как шрам на запястье: чтобы найти Лию, ей придётся разобрать по кирпичику свою собственную, аккуратно выстроенную жизнь. И быть готовой к тому, что под ней окажется не фундамент, а бездна.