Читать книгу Когда память врёт - Группа авторов - Страница 8

Теперь у неё был метод, жёсткий и безжалостный, как хирургический скальпель. Она перестала доверять памяти как целому. Вместо этого она стала искать швы – места, где ткань воспоминаний была грубо сшита, где логика событий давала сбой, где эмоция не соответствовала картинке.

Санаторий «Сосновая Роща» всплыл почти сразу. Она знала, что после «чего-то» в детстве её отправили туда. В семейной легенде это «что-то» называлось «психологической травмой от падения с качелей». Именно так ей объяснила бабушка, у которой она жила после… после чего? Родители погибли в автокатастрофе, когда ей было девять. Но «падение с качелей» случилось, если верить смутным ориентирам, в семь. Два года между этими событиями были в её памяти смазанными, водянистыми, как плохая акварель.

В интернете о «Сосновой Роще» было немного. Закрытое учреждение санаторного типа для детей с «психо-неврологическими отклонениями и посттравматическими синдромами». Закрылось в конце 90-х, здание позже выкупил частный лицей. Ничего криминального. Но и ничего конкретного.

Алиса поехала к бабушке. Ей было тяжело – старушка жила в дачном посёлке, её память уже сильно подводила. Но Алиса надеялась на документы, фотографии, любые артефакты.

– Бабуль, ты не помнишь, когда меня отправили в тот санаторий? «Сосновая Роща»?

Бабушка смотрела на неё мутными глазами, жевала беззубым ртом.

– В Рощу? А, это когда… когда с девочкой той беда случилась.

– С какой девочкой? – сердце Алисы замерло.

– Ну… с сестрёнкой твоей. Или… нет. Не сестрёнка. Подружка. Да какая разница. Упали вы, что ли. Тебя откачали, а её… – бабушка махнула рукой, – куда-то увезли. Родители потом… ох, не помню я. Суета, больница. А тебя в санаторий, чтобы отходила. Вернулась – другим ребёнком. Тихая такая, молчаливая. Как будто тебя подменили.

Ледяная игла прошла по позвоночнику. «С сестрёнкой твоей. Или подружкой».

– Бабушка, а фотографии есть? Мои, вот тех лет, до санатория?

Бабушка поковыляла к старому серванту, долго рылась и вытащила потрёпанный картонный альбом с выцветшими снимками. Алиса листала страницы, и её охватывало странное чувство дежавю. Вот она на трёхлетии, с бантом на голове. Вот с родителями у ёлки. Всё знакомо, но… плоское. Как будто она смотрела на фото чужого ребёнка, о котором много читала.

И вот она нашла его. Снимок был не вклеен, а вложен между страниц. На нём была девочка лет семи. Стоит на фоне знакомого панельного дома (бабушкиного?), в ярком сарафанчике в горошек, который Алиса бы никогда на себя не надела. Волосы заплетены в две тугие, ровные косы, хотя Алиса всегда носила чёлку и короткую стрижку. Девочка улыбалась в камеру, но улыбка была какой-то… заученной, напряжённой. В глазах – тень, которую не мог скрыть даже дешёвый фотоаппарат.

Алиса перевернула снимок. На обороте, синими чернилами, был тот самый корявый детский почерк, который она теперь узнавала безошибочно. Но в этом почерке уже угадывались будущие, взрослые черты её почерка. Тот же наклон, та же манера выводить заглавную «А».

Надпись гласила: «Мы – Алиса и Лия. 12 июня. Нас сфоткал папа. Я (А.) сегодня дежурю. Л. плачет, потому что я не дала ей красный карандаш. Но мы всё равно одна команда.»

Мир сузился до размеров этой фотобумаги. Алиса не дышала, впитывая каждую букву. «Мы – Алиса и Лия». Не «я и Лия». Мы. Одна команда.

Девочка на фото была ею. И не ею. Это была та Алиса, у которой была сестра. Та, которая «дежурила». Та, которая помнила ссору из-за красного карандаша. Та, чья жизнь была разделена на «до» и «после» не падения с качелей, а чего-то гораздо более страшного.

И самое главное – на фото была только одна девочка. Но подпись говорила о двух. Где же Лия? Почему её нет на снимке? «Папа нас сфоткал». Множественное число. Значит, Лия должна была быть в кадре.

Алиса пристальнее вгляделась в фото. Девочка стояла не по центру, а чуть левее. Справа от неё оставалось пустое пространство, как будто место было оставлено для кого-то. Или… кого-то убрали при печати? Но фото было любительское, плёночное, сделанное «мыльницей». Убрать человека так, чтобы не осталось следов, было бы сложно.

Что, если Лию не убрали? Что, если её просто… не было видно? Для папы с фотоаппаратом? Но для её, Алисиной, памяти на этом снимке они были вместе. «Мы».

Диссоциативное расстройство? Конфабуляция? Нет. Слишком много совпадений. Слишком много физических доказательств. Кукла. Билеты. Рисунок на стене. Записка. И вот теперь – фотография с её собственным, но другим, почерком.

Она украдкой взяла снимок, пообещав бабушке вернуть его в ближайшее время. Старушка уже забыла, о чём шла речь, и увлечённо смотрела телевизор.

Дома Алиса положила фото на стол, в центр своего растущего архива. Рядом с рисунком из белой комнаты. Две девочки. На рисунке – вместе, держась за руки. На фото – одна, но подпись утверждает, что их две.

«Мы – Алиса и Лия.»

Она взяла свой ежедневник, открыла на чистой странице и написала заголовок: ХРОНОЛОГИЯ ПРОБЕЛОВ.

Возраст 7 лет (примерно). Событие, связанное с Лией. «Падение с качелей» (официальная версия). Факт: отправка в санаторий «Сосновая Роща» на полгода. Воспоминания отрывочны: запах больницы, писк аппаратов, чувство вины, пустота рядом. Вывод: Лию забрали. Меня стёрли.

Возраст 9 лет. Гибель родителей в ДТП. Воспитание у бабушки. Память о этом периоде туманная, эмоционально плоская. Вопрос: ДТП было случайным?

Подростковый возраст. Никаких воспоминаний о Лии. Никаких вопросов о «подружке» из детства. Полное принятие версии о «психологической травме». Учёба, институт – всё как у всех. Но есть шрам на запястье без истории. Есть ключ на связке без объяснения.

Настоящее. Появление «призрака» Лии через послания. Обнаружение квартиры-призрака с рисунком. Находка фото с подписью. Получение диагноза «диссоциативное расстройство». Вывод: Кто-то (система, «Админ-7») защищает ложную реальность. Лия пытается её разрушить изнутри.

Она откинулась на спинку стула. Картина вырисовывалась чудовищная. Её не лечили. Её перепрограммировали. После того детского инцидента (несчастного случая? преступления?) её разум не справился. И вместо терапии, её… почистили. Вырезали Лию, как опухоль. Встроили новые воспоминания. А потом, для закрепления результата, возможно, убрали родителей, которые были живыми свидетелями? Слишком параноидально. Но ДТП… Проверить.

Она полезла в интернет, в архив местных газет. Поиск по датам (ориентируясь на год, когда ей было девять), по фамилии её родителей – Смирновы. И она нашла. Небольшая заметка в городской газете «Вестник»: «В результате лобового столкновения на трассе Р-132 погибли двое: Виктор и Светлана Смирновы. Причина – нарушение правил обгона со стороны второго участника, который скрылся с места ДТП. Виновный не найден.»

Слишком чисто. Слишком удобно. Сирота, воспитываемая бабушкой, далёкой от реальности, – идеальный объект для контроля.

Кто мог это сделать? «Санаторий»? Кто стоял за ним? Возможно, то самое учреждение с вывеской «Л-б», ключ от которого у неё был.

Алиса вернулась к фотографии. Она рассматривала своё детское лицо, ища в нём черты той, взрослой, что смотрела на неё из зеркала. Это была она. Но это была и не она. Это был сосуд, из которого выплеснули половину содержимого и долили водой забвения.

«Я (А.) сегодня дежурю.»

Что это значит? Дежурю. Дежурство по дому? Или… дежурство в каком-то другом смысле? Дежурство по защите? По наблюдению?

Она вспомнила ощущение из белой комнаты: «Ты – старшая. Ты – защита.»

И голос в аудиозаписи: «Лия, держись… Это я виновата…»

Вина. За что? За то, что не уберегла? За то, что «дежурство» провалила?

Алиса встала и подошла к зеркалу в прихожей. Смотрела на своё отражение – уставшее, с тёмными кругами, но знакомое до боли. И попыталась представить рядом, в отражении, другую фигуру. Немного ниже. С такими же, но более мягкими чертами. С тёмными глазами, в которых всегда плескался смех.

«Лия, – прошептала она. – Сестра.»

Слово, произнесённое вслух, ударило с невероятной силой. Оно не было чужим. Оно было родным, как собственное имя. Оно было правдой, которую она носила в себе все эти годы, под слоями лжи. Правдой, которая теперь, как прорвавшийся нарыв, выходила наружу, неся с собой боль, тоску и странное, щемящее облегчение.

Она не была одна. Она никогда не была одна. Её одиночество было тюрьмой, построенной вокруг неё. А ключ от камеры был в её же памяти. И теперь этот ключ начинал поворачиваться.

Она вернулась к столу, взяла в руки фотографию. Смотрела на ту девочку в горошек, которая знала правду. Которая писала: «Мы – Алиса и Лия».

«Хорошо, – тихо сказала Алиса, обращаясь к той, семилетней, и к той, невидимой на снимке. – Я всё поняла. Ты не призрак. Ты – моя сестра. И они тебя украли. Или спрятали. И теперь ты зовёшь на помощь.»

Она положила ладонь на фотографию, поверх изображения девочки.

– Я иду, Лия. Я всё помню. Или почти всё. И я найду тебя. Или найду тех, кто знает, где ты. И стены, которые они построили, – я их разрушу.

Это была не метафора. Это была клятва. Клятва, данная себе, своему украденному детству и той, чья тень, наконец, обрела имя и голос.

Расследование закончилось. Началась миссия спасения.