Читать книгу Лавина - - Страница 10

После завтрака пленные начали готовиться к выходу на работу. Но в этот день их почему-то не вывели из лагеря. Всем было приказано заняться уборкой. Мыли полы и окна, чистили посуду, подметали территорию, заправляли матрацы на нарах. Убирали лагерь так тщательно, будто готовились к большому празднику. Никто не знал в чем дело, почему объявлен такой аврал.

Булатов с Яковом Джугашвили работали возле забора с колючей проволокой. Им велено было заново взрыхлить контрольно-следовую полосу, которая словно на государственной границе тянулась вдоль всего ограждения.

– Слушай, Дмитрий Степанович, ты больше не видел этого немца? – спросил Яков.

– Какого немца? – переспросил Булатов. – Вернера?

– Да.

– Видел.

– Есть какие-нибудь новости?

– Есть… – оглянувшись по сторонам, ответил Булатов.

– Плохие? – настороженно спросил Джугашвили.

– Хорошие.

– Хоро-ши-е? Так что же ты молчал до сих пор? – возбужденно спросил Яков. – Говори скорей… Говори, пожалуйста.

– Молчал потому, что сам узнал об этом десять минут назад.

– Ну, ну… что узнал? Не томи душу. Рассказывай скорей.

– Немецкое наступление на Кавказе и под Сталинградом остановлено.

– Это правда? – обрадовался Яков.

– Правда, Яша, правда.

– Это же замечательно, это… – возбужденно произнес Яков и вдруг бросился к Булатову, – Слушай, дай я тебя расцелую за такую радостную весть.

Дмитрий оттолкнул его от себя.

– Ты что, с ума сошел? Кругом же немцы.

– Ну и черт с ними, что они мне сделают? Посадят в карцер? Убьют? Ну и что? Что моя жизнь по сравнению с тем, что случилось?

– И все-таки… не следует привлекать внимание фашистов. Они и без этого злые, как черти.

Несколько минут работали молча. Каждый переживал эту радостную весть по-своему.

– Эх, черт, наши там бьются не на живот, а насмерть, а мы…

– Да, мы… – задумчиво произнес Булатов. – Ты знаешь, меня с детства убеждали в том, что самое страшное – это смерть… – задумчиво произнес Булатов. – Это когда у человека останавливается сердце и наступает небытие. И вот только теперь я понял, что это не верно. Самое страшное – плен, бесчестие, это когда солдат таким образом дезертирует с поля боя. Пусть даже не по своей воле, пусть вынужденно. Конечно, это можно расценивать по-разному. Можно убедить себя в том, что ты песчинка в общей массе. И если ветер унесет эту песчинку или даже сотни таких песчинок – ничего ужасного не произойдет. Песчаная гора не убавится. И с армией ничего не случится, если несколько тысяч бойцов попадут в плен или погибнут в бою. Как дралась с врагом, так и будет драться. Но можно подойти к этому и иначе. Солдат – не песчинка. За его спиной – семья, город, район, страна. И она, посылая его в бой, надеется на него, уверена, что он защитит их. А он?! Он не оправдал их доверия, не устоял перед натиском врага, дал ему перехитрить себя, сломить его сопротивление и выбить из седла. И совсем не важно убит тот солдат или пленен. Важно, что он выпал из боевых рядов своей армии и тем ослабил их на одного бойца. А если твоя армия оказалась слабее на одного воина, то противник стал сильнее, хотя бы даже на одну боевую единицу. Значит, у него появилось больше шансов на победу.

– Слушай, Дмитрий Степанович, не терзай душу, и так ей приходится несладко.

Булатов некоторое время молча двигал граблями по вскопанной полоске земли, а потом угрюмо произнес.

– Не знаю, может, мои слова покажутся тебе очень наивными. Но… Хотим мы того или нет, именно в них, в этих «наивных» словах кроется жестокая правда нашей жизни.

В то время, когда здесь шел этот разговор за воротами лагеря был выстроен почетный караул. Комендант, одетый в парадную эсэсовскую форму, со стальной каской на голове, заметно нервничал. Он то с беспокойством посматривал на выстроившихся подчиненных, то переводил взгляд на сероватую ленту дороги. По его нервозному поведению и беспокойному взгляду было видно, что он ждал высоких гостей. Наконец, вдали появились какие-то машины. Комендант, словно на шарнирах повернулся лицом к выстроившимся солдатам и резким повелительным голосом подал команду:

– Ахтунг! – и снова крутнулся на каблуках, весь подтянулся, впился глазами в приближающиеся машины и замер в стойке "смирно".

Чем ближе подходили автомобили, тем больше вытягивался вверх комендант, тем строже делалось его лицо, и напряженнее смотрели глаза.

К воротам лагеря на большой скорости, одна за другой, подкатили несколько закамуфлированных под местность автомобилей. Дежурный офицер, который до этого стоял рядом с комендантом лагеря, ринулся к задней дверце первого автомобиля и открыл ее. Из машины вышел Гитлер, в длинном кожаном пальто и фуражке, черный лакированный козырек, которой был надвинут почти на самые глаза. Хорошо была видна только нижняя часть лица с черными английскими усиками на его верхней губе.

Из других машин высыпали сопровождающие его генералы и приблизились к Гитлеру. Из самой последней машины вышел высокий, сутулый человек, в больших роговых очках. Он был в коричневой шинели, с красными генеральскими отворотами, но без погон и других знаков различия. Вряд ли какая-нибудь армия в мире носила такую странную форму. Сделав несколько шагов вперед, он остановился на довольно почтительном расстоянии от группы немецких генералов. Потому, как он держался и как нерешительно вел себя, его можно было принять за большую нашкодившую собаку, которую ждет наказание. Этой шкодливой «собакой» был Андрей Андреевич Власов. Обычно ему не позволяли приближаться к свите Гитлера. Но сегодня был особый случай. Он с утра находился в соседнем лагере, где работали его агитаторы. Час назад его вызвали к дежурному и предупредили, что в этот лагерь направляется Адольф Гитлер. Очень возможно, что он, Власов, понадобится ему. Получив это распоряжение, Власов в назначенное время выехал на указанный ему перекресток дорог, пропустил мимо себя кавалькаду машин гитлеровской верхушки и только после этого несмело тронулся вслед за мотоциклистами, которые прикрывали колонну автомобилей сзади.

Не успел Гитлер сделать нескольких шагов от машины, как к нему, печатая шаг, подошел комендант и доложил, что во вверенном ему лагере столько-то тысяч военнопленных. Из них: русских…, англичан…, французов…, поляков…

Выслушав рапорт, фюрер вяло пожал коменданту руку, потом коротко бросил:

– Я хочу посмотреть на них, – и не ожидая ответа, двинулся к проходной.

Пока за воротами происходила эта встреча, в лагере шло построение пленных.

Войдя в зону, Гитлер прежде всего обратил внимание на виселицу. С перекладины свисали три человека, которые были казнены прошлой ночью, за попытку к бегству. Это понравилось Гитлеру. Виселица напоминала заключенным, что каждого из них ждет такая же кара, если он осмелится нарушить, установленный здесь порядок. «Железная дисциплина и кара, жестокая кара». Только этим можно вывести Германию из того положения, в котором она оказалась к началу октября сорок второго года, – мысленно произнес Гитлер и двинулся по живому коридору, образованному из пленных, выстроившихся в две длинные колонны и повернутые лицом к нему.

В последнее время Гитлер был очень озабочен. Во время летнего наступления на советско-германском фронте немецкие войска значительно продвинулись на север, восток и юг. Но чем дальше, тем сильнее сопротивлялись русские и в конце концов его армии были остановлены на всех направлениях.

Вот почему он так нервничал. Когда недавно начальник Генерального штаба сухопутных сил Гальдер при докладе обстановки заявил, что под Сталинградом тысячами гибнут бравые мушкетеры и лейтенанты, тысячами и что эти жертвы бесполезны в безнадежной обстановке, Гитлер снял его с должности и вместо него назначил генерала Цейтцлера. Он отказывался верить, что не сможет одержать победу в этой войне. Чтобы немного успокоиться и привести расшатанные нервы в порядок, он на неделю оставил свою Ставку, приехал в Берлин и в тот же день выступил перед столичной знатью. Под восторженные крики берлинцев Гитлер поднялся на трибуну «Спортпаласа» и усталыми глазами посмотрел на переполненный и бурно реагирующий на его появление, зал. Он поднял руку, и шум постепенно стал затухать. Гитлер заметил, что настроение людей начало меняться. Если несколько минут назад на него смотрели восторженно, бурно приветствовали, то теперь в напряженных и выжидающих взглядах людей можно было прочитать вопрос. Каждый из них хотел услышать самое важное: скоро ли будет одержана победа над русскими и когда кончится война?

Но Гитлер молчал. Со стороны могло показаться, что он забыл, что находится на трибуне, и что на него смотрят тысячи людей, ждут его выступления. Наконец, он собрался с мыслями и начал говорить:

– Летняя и осенняя кампании этого года в основном завершены. Нами достигнуты крупные результаты. Противник отброшен на Кавказ и Волгу, а центральная часть России отрезана от районов Кавказа и Дальнего Востока, имеющих жизненно важное значение для дальнейшего ведения войны…

Чем больше говорил Гитлер, тем больше возбуждался. В его глазах уже не чувствовалось усталости, они наполнялись блеском, взгляд становился уверенным и даже дерзким.

– Никто не может вырвать у нас победу! – продолжал фюрер. – То, что нас кто-нибудь победит – невозможно, исключено! Мы завершим эту войну величайшей победой!

Зал взорвался тысячеголосым ревом фанатиков.

– Сталинград, этот важнейший стратегический пункт, носящий имя Сталина, вот-вот падет!.. – выкрикнул он и только после этого, с запозданием вспомнил о том, что Геббельс еще 23 августа объявил по радио, что "Сталинград пал".

– Хайль Гитлер! Зиг хайль!! Зиг хайль!!! – ревела толпа.

– …и вы можете быть уверены, что ни один человек не в состоянии столкнуть нас с этого места! Когда мы займем этот город, нашему опаснейшему врагу будет нанесен такой удар, от которого он больше никогда не оправится. Сталинград необходимо выломать, чтобы лишить коммунизм его святыни!..

В тот же вечер он созвал к себе руководителей военной промышленности. Потребовал от них увеличить выпуск новых танков, самолетов и орудий. А на следующее утро выехал на военные заводы. То, что он увидел на танковых и авиационных заводах, подняло его настроение. Здесь один за другим безостановочно выкатывались из сборочных цехов новейшие танки и самолеты. Танковым и авиационным объединениям он придавал огромное значение. Опираясь на их ударную мощь, он надеялся сломить сопротивление советских войск и одержать, наконец, долгожданную победу на Востоке.

Дело пошло бы успешнее, если бы он воевал на одном фронте. Но беда была в том, что ему приходилось раздваивать свои силы – сражаться на Востоке и Западе, а резервов было недостаточно.

Чтобы как-то облегчить положение, фронтовое командование предлагало ему шире использовать военнопленных. Гитлер знал, что кое-где с разрешения армейского руководства из военнопленных были созданы несколько частей, которые в составе немецких соединении сражались на Восточном фронте. Но они были так малочисленны и так неохотно дрались со своими соотечественниками, что почти не имели никакого практического значения. Другое дело, если бы был авторитетный руководитель. Тогда может быть за ним пошло бы больше русских пленных. Но такого человека, к сожалению, не было. Власов не в счет. За ним идут только те, которым нельзя возвращаться на Родину, то есть одни трусы и предатели своего народа.

Два с половиной месяца назад Власов писал ему:

"Большинство советского населения и армии приветствовали бы свержение коммунистического режима, если бы Германия признала новую Россию равноправной". Это письмо возмутило его. Он не поверил ни одному слову этого человека. Если бы дело обстояло в России так, как писал Власов, то советские люди не сопротивлялись бы так яростно, не отстаивали бы каждый клочок своей земли с таким отчаянием. И потом… о каком равноправии идет речь? Русские нужны Германии только, как рабочая сила. И не более того. Отвергнув это предложение, Гитлер приказал Власова использовать только для пропаганды националистических идей, силы и мощи немецко-фашистского государства.

Да, но резервы… Вот его ахиллесова пята. Где добыть резервы? Фронтовое командование все настойчивее требовало, чтобы из военнопленных больше было сформировано частей, которые можно было бы использовать на второстепенных направлениях, а также рабочих батальонов для восстановления разрушенных партизанами мостов и дорог.

Вот почему Гитлер, проходя вдоль шеренги, с таким вниманием вглядывался в лица пленных. И чем больше он всматривался в эти лица, тем больше приходил к мысли, что вряд ли эти люди будут воевать против своих соотечественников. Дело другое – рабочие батальоны. Для этого, пожалуй, они подойдут. Не все, конечно. Но какую-то часть из них можно использовать на оборонительных и дорожных работах.

Шаг за шагом Гитлер приближался к тому месту, где стояли Яков и Дмитрий. Когда он поравнялся с ними, Гимлер, указывая на Джугашвили, по-немецки сказал Гитлеру, что перед ним – сын Сталина. Раньше Гитлер не встречался с этим человеком. Знал, что этот парень в плену, но видеть не видел. Не до него было. И вот, наконец, он встретился с сыном своего злейшего врага.

Гитлер остановился и долгим, немигающим взглядом уставился на Якова. Он неплохо знал историю этого парня. Ему о нем докладывали фельдмаршалы Клюге, Бок, потом Гимлер и Гебельс, когда они пытались переманить его на свою сторону. Но, к сожалению, все их усилия пропали даром. Этот человек не поддался ни на какие уговоры и не испугался угроз.

И Яков не отводил своего взгляда от пристального взора Гитлера. А тот… чем внимательнее всматривался в эти большие упрямые глаза, тем больше убеждался в том, что этого человека ни что не может сломить. Ему мерещилось, что перед ним стоит не сын Советского Верховного Главнокомандующего, а сам Сталин, и так же, как этот парень, смотрит на него с ненавистью и даже с каким-то сарказмом: "ну, что взял Сталинград?" – казалось, спрашивал его Сталин этим взглядом. И Гитлер первым отвел глаза и зашагал дальше. Шагал и чувствовал на своей спине, затылке ненавидящий взгляд этого парня. Он словно огнем жег его затылок. Хотелось обернуться, как-то закрыться от этого взгляда. Но… не мог…Это было не в его силах. Свита двигалась за ним. Последним шел Власов.

– Видите, до чего вы довели себя? – остановившись перед Яковом, спросил Власов. – Они же ни один раз предлагали вам не упрямиться и начать другую жизнь, а вы… Не послушались. Чего вы добились своим упрямством?

Яков с ненавистью посмотрел на Власова и словно острым клинком наотмашь рубанул:

– Я не стал предателем.

Власов хотел как-то ответить, чтобы смягчить удар, но не найдя подходящих слов, двинулся вслед за своими хозяевами. Пройдя несколько шагов, он вдруг обернулся и, заметив Булатова, подошел к нему:

– Здравствуйте, полковник Булатов. Узнаете меня?

– Нет, не узнаю, – сухо ответил Дмитрий, хотя прекрасно знал его.

– А я вас сразу узнал. По шраму на вашем лице. Булатов пожал плечами так, будто хотел сказать: мало ли людей со шрамами на лицах.

– Я видел вас у себя в дивизии, когда вы с группой командиров штаба округа приезжали инспектировать мои части. В январе сорок первого.

– Не помню, – также сухо произнес Булатов.

– Ну, ничего… вспомните. После построения вас вызовут ко мне. Там и поговорим, – сказал Власов и быстро зашагал вслед за немецкими генералами.

– Гимлер, я не доволен вами, – набросился Гитлер на шефа Гестапо, когда они после смотра вошли в кабинет коменданта лагеря. – У нас острая нужда во вспомогательных частях и в рабочей силе, а вы держите в концлагерях десятки тысяч таких же дармоедов, как эти, – и он показал рукой в окно на пленных, которые расходились с площади по своим баракам. – Почему до сих пор вы не нашли им дело?

Шеф Гестапо уже жалел, что сам предложил Гитлеру заехать в лагерь и посмотреть на пленных.

– Мой фюрер, вам известно, что на всех ваших заводах, рудниках, шахтах, в сельском хозяйстве и даже на оборонительных работах мы используем пленных. Я вам уже докладывал сколько в каждой отрасли работает военнопленных различных национальностей, особенно русских…

– Да, докладывали. Но этого недостаточно, – сказал Гитлер и обернулся к начальнику лагеря: – Чем заняты у вас пленные?

– Часть из них работает на подземном заводе и лесозаготовках…

– А остальные?

– В каменоломнях, мой фюрер.

– Куда отправляете заготовленный камень?

– Раньше отправляли на строительство дотов, а теперь…

– Что теперь?

– Заставляем пленных добывать камень и переносить его с одного места на другое, а потом – обратно.

– Для чего?

– Чтобы занять людей делом. Когда они заняты с утра до вечера и сильно устают, то им не до побегов.

– Может быть вы и правы. Но работа в холостую – это большая роскошь для нас. Особенно теперь. Сейчас наступило такое время, когда каждый немец, стар и млад, должен взяться за оружие. Тотальная мобилизация сил, тотальная война. Вот как стоит сейчас вопрос. В это трудное для Германии время неукоснительно должен выполняться только один лозунг: "Всех немцев – на фронт, всех пленных – в промышленность и на оборонительные работы". Всюду, где можно немца заменить пленным, надо заменять. Специалистов – в промышленность и на восстановление мостов и дорог. Очень возможно, что в скором времени нам придется строить "Восточный вал", чтобы обезопасить себя от случайностей. Если дело дойдет до этого, то нам придется воздвигнуть неприступную крепость и пересечь ею всю Европейскую часть России – от Финского залива и до Черного моря. И эту работу должны выполнить местное население и пленные. Разговоры о том, что для этого потребуется слишком много охраны – не состоятельны. Для охраны можно использовать полицаев.

– Осмелюсь заметить, мой фюрер… – осторожно подал голос начальник лагеря. – От истощения каждые сутки в лагере умирает от восьмидесяти до ста пленных. Поэтому на оборонительных работах можно использовать далеко не всех.

– Смерть пленных не должна тревожить нас. Человек не вечен. Если он слаб – должен умереть. А тех, кто покрепче, мы пошлем на оборонительные работы, – как бы ставя точку этому вопросу, ответил Гитлер.

– Но в тех лагерях, которые находятся в России, не наберется достаточного количества здоровых хевтлингов для посылки на строительство "Восточного вала" и дорог, – заметил Гиммлер.

– Пошлем из других лагерей. Отдайте распоряжение начальникам всех лагерей, где бы они не находились, отобрать наиболее крепких пленных из числа специалистов и отправлять их в Россию, в распоряжение организации Тодта и командования, которое осуществляет это строительство.

– Я вас понял, мой фюрер, – ответил Гиммлер.

– Теперь об этом человеке… о сыне Сталина, – он до сих пор не мог забыть, как дерзко смотрел на него Яков Джугашвили. – Почему вы держите его в общем лагере? Этого упрямца надо содержать в строгой изоляции, – и жестко добавил: – Слышите? В самой строгой! Ему надо создать такие условия, чтобы он понял, что такое лагерь. Наш, германский лагерь!

В знак полного согласия с ним Гиммлер и начальник лагеря склонили головы.

Гитлер обратился к шефу Гестапо.

– Где эта не коронованная свинья?

Гиммлер обернулся к начальнику лагеря. Он хорошо знал о ком идет речь.

– Позовите Власова.

Через минуту генерал Власов уже стоял на вытяжку перед Гитлером. Видно перед совещанием ему приказали, чтобы он сидел в приемной и ждал вызова. С того момента, как только Власов переступил порог, Гитлер не спускал с него колючего взгляда. Даже он, которой ни один раз за свою жизнь предавал своих друзей и на этом предательстве строил свою карьеру, и то неприязненно и даже с брезгливостью смотрел на Власова. Он с большой настороженностью относился к заговорщикам и предателям. Кто предал своих соотечественников, тот в любую минуту, если ему представится возможность, с такой же легкостью предаст и его.

– Власов, вы помните о чем писали мне из Винницкого лагеря в июле? – в упор глядя на Андрея Андреевича, спросил Гитлер.

– Помню, мой фюрер.

– Повторите.

– Я докладывал вам, что "большинство советского населения приветствовали бы победу Германской армии…"

– И что же? Где то население и та армия, которые приветствовали бы нас? Где, я вас спрашиваю?

– Но вы отвергли мое предложение, не желали, чтобы я возглавил русское освободительное движение…

Власов умолк. Он понял, что сказал не то, что должен был сказать. Вопрос, поставленный Гитлером, никак не вязался с его желанием возглавить русское освободительное движение.

– Для освободительного движения прежде всего необходим народ, а чтобы вести его в нужном направлении надо иметь авторитетного вождя. Вы с самого начала должны были знать, что народ не пойдет за вами.

Власов стоял словно оплеванный. На Родине он был равноправным человеком, дослужился до генерал-лейтенанта. Там никто не посмел бы говорить с ним в такой тоне и оскорблять так, как оскорблял сейчас его Гитлер. Но делать было нечего. Надо было покорно стоять и принимать это неслыханное унижение. Да если бы только от Гитлера, а то каждый из приближенных Адольфа считал своим долго поиздеваться над ним. Гиммлер, например, за глаза иначе и не называл его, как "русская свинья". Он знал об этом и молчал.

– Вы грозились из пленных ваших соотечественников создать русскую освободительную армию. Где же она, эта армия?

– Мы делаем все, что в наших силах, мой фюрер. Но прошло еще слишком мало времени. Наши агитаторы работают всюду, где есть русские пленные… вербуют добровольцев…

Гитлер холодно смотрел на Власова. Он не верил ни одному его слову. Если бы дело в России обстояло так, как говорил этот человек, то советские люди не сопротивлялись бы так яростно, не отстаивали бы каждый клочок своей земли с таким отчаянием, не поставили бы германские вооруженные силы в такое критическое положение, в котором они находятся сейчас.

– И много нашлось таких "добровольцев"?

– Пока немного. Я вынужден признать, что мои надежды не оправдались. Пленные неохотно идут к нам.

– Почему?

Власов медлил с ответом. Ему нечего было сказать.

– Почему они не желают вступать в вашу так называемую "Освободительную армию"?

– Не желают воевать против своих. Боятся, что после войны…

– Что-о?! – заорал Гитлер и без всякой связи с реальным положением дел и теми словами, которые он произносил до этого, отрезал: – После воины будет только победа. Наша, немецкая победа. Или мы победим или погибнем, другого исхода де будет. Победим мы. Вы поняли меня, Власов?

– Да, мой фюрер. Я понял вас и сделаю все, чтобы приблизить эту желанную всеми нами победу.

После ухода Власова, Гитлер вдруг сказал:

– И все же… Неужели этот человек так непреклонен? Я говорю о сыне Сталина. Вот кто мог бы возглавить освободительное движение. За ним пошел бы народ. Сын Советского Верховного Главнокомандующего выступил против отца. Вы только вдумайтесь! Может быть это звучит не убедительно, но представьте себе, что нам удалось уговорить его. Не может быть, чтобы он устоял против соблазнов. Человек слаб, и если за него взяться, как следует, он сдастся. Разве в истории не было таких примеров? Были. Сын Петра Первого, Алексей, выступил же против отца. Известны и другие примеры. Это не единичный случай. Причем раньше семья была крепче. Эта крепость семьи цементировалась на вере в бога, а сейчас русские не верят в бога. Тем более в семье Сталина. И отец, и сын – коммунисты. Так что… Надо попробовать еще раз… Предложите ему Верховную власть в России, не скупитесь на посулы. Важно, чтобы он согласился и пошел против отца. Это вызовет огромный политический эффект в мире. А после победы мы его отбросим в сторону, как выжатый лимон.