Читать книгу Лавина - - Страница 3

По ковровой дорожке длинного кремлевского коридора не спеша шагал невысокий человек в полувоенном защитном костюме. Седоусое, рябоватое лицо его было задумчивым и даже суровым. Это был Сталин. Дойдя до одной из дверей, он открыл ее и вошел в маленькую прихожую. Бросил мимолетный взгляд на вешалку и свою солдатскую шинель, которая сохранилась у него еще с гражданской войны, вошел в полуовальную столовую. Огляделся, приблизился к дивану. На нем в детстве спал его старший сын, Яков. Потом заглянул в одну комнату, другую, третью и никого не нашел в них. Младший сын был на службе, дочь жила на даче, а Яков…

Сталин возвратился в столовую, сел в кресло, которое стояло у большого изразцового камина, и долго сидел, задумчиво глядя на огонь. Потом поднялся на ноги и стал шагать по комнате. Порой он останавливался, делал из трубки глубокую затяжку. Затем, выдыхая и окутываясь густым, сероватым дымом, машинально делал шаг, второй, третий и… снова замедлял движение, снова углублялся в мысли, которые, как видно, не давали ему покоя, многоводной, бурливой рекой текли по извилистому руслу внутренних и международных событий, сталкивались между собой, а то вдруг, словно натолкнувшись на неприступную скалу, раздваивались, растекались в разные стороны, а через какое-то время снова сливались в одно русло.

На первый взгляд казалось, что у него не было оснований для тяжелых размышлений и недовольства. Новый, 1942 год для Красной Армии начался неплохо. Под Москвой была разгромлена самая сильная немецко-фашистская группировка, а ее остатки отброшены от советской столицы от стапятидесяти до трехсот километров. Поражение вражеских войск под Ростовом, Тихвином и высадка нашего десанта в Крыму укрепили стратегическое положение Советской Армии. К этому же времени удалось решить и главную задачу – завершить эвакуацию основных промышленных предприятий и рабочей силы из западных районов страны на восток. В Поволжье, Средней Азии, на Урале и в Сибири были созданы новые оборонные предприятия и отрасли промышленности. Армия стала получать больше оружия и боевой техники.

Эти победы имели огромное международное значение. Впервые во второй Мировой войне германская армия потерпела крупное поражение, советские войска вырвали из ее рук стратегическую инициативу, и она вынуждена была перейти к обороне. Вначале это обстоятельство привело Сталина к мысли, что к весне сорок второго года людские силы Германии иссякнут. Но когда Гитлер начал перебрасывать на советско-германский фронт новые пехотные, танковые и авиационные дивизии, он понял, что его прогнозы не оправдались. Действительность оказалась гораздо суровее его страстных желаний и надежд. Уже тогда, в начале марта, стало ясно, что с наступлением весны немецкие войска нанесут новый мощный удар по Красной Армии.

Надо было готовиться к отражению этого удара. После неоднократных обсуждений плана весенне-летней кампании, было решено одновременно с переходом к стратегической обороне подготовить и провести наступательные операции в районе Харькова, в Крыму и на северо-западе. Такой план действия, по его мнению, мог помочь Советскому Верховному Главнокомандованию удержать в своих руках стратегическую инициативу и сорвать новое наступление врага летом сорок второго года. Вместе с тем некоторые члены Ставки, в том числе и сам Сталин, понимали, что уязвимым местом этого плана являлось решение: одновременно обороняться и наступать. Но очень уж хотелось закрепить успехи зимней кампании, улучшить оперативное положение Красной Армии и поймать руку врага на замахе, не позволить ему первым нанести удар.

С февраля до конца апреля Крымский фронт с Керченского полуострова трижды пытался прорвать оборону противника и освободить от него весь Крым. Больше трех месяцев войска Крымского фронта при поддержке кораблей Черноморского флота вели жестокие бои с врагом. Сталин с часу на час ждал сообщений о прорыве позиций врага, о продвижении вперед советских войск, но дождался иного донесения. Ему доложили, что утром 8 мая немецко-фашистские войска нанесли мощный удар вдоль побережья Черного моря, прорвали оборону 44-й армии и продвинулись вперед до восьми километров.

В этот тревожный день Сталин не покидал своего кабинета. То и дело связывался с командованием Крымфронта, с Генеральным штабом, требовал от них принятия срочных мер по ликвидации вражеского прорыва и восстановления прежнего положения. К вечеру от представителя Ставки на Крымфронте Мехлиса поступила телеграмма: «Теперь не время жаловаться, но я должен доложить, чтобы Ставка знала командующего фронтом. 7 мая, то есть накануне наступления противника, Козлов созвал военный совет для обсуждения проекта будущей операции по овладению Кой-Асаном. Я порекомендовал отложить этот проект и немедленно дать указание армиям в связи с ожидаемым наступлением противника. В подписанном приказании комфронта в нескольких местах ориентировал, что наступление ожидается 10–15 мая, и предлагал проработать до 10 мая и изучить со всем начальством, командирами соединений и штабами план обороны армий. Это делалось тогда, когда вся обстановка истекшего дня показывала, что с утра противник будет наступать. По моему настоянию, ошибочная в сроках ориентировка была исправлена. Сопротивлялся также Козлов выдвижению дополнительных сил на участок 44-й армии».

Эта телеграмма разозлила Сталина. Он тут же вызвал Поскребышева и продиктовал ответ Мехлису: «Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобна, но она насквозь гнилая. На Крымском фронте Вы – не посторонний наблюдатель, а ответственный представитель Ставки, отвечающий за все успехи и неуспехи фронта, и обязаны исправлять на месте ошибки командования. Вы вместе с командованием отвечаете за то, что левый фланг фронта оказался из рук вон слабым. Если «вся обстановка показывала, что с утра противник будет наступать», а Вы не приняли всех мер к организации отпора, ограничившись пассивной критикой, то тем хуже для Вас. Значит, Вы еще не поняли, что Вы посланы на Крымфронт не в качестве Госконтроля, а как ответственный представитель Ставки.

Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но Вы не можете не знать, что у нас нет в резерве Гинденбургов. Дела у Вас в Крыму несложные и Вы могли бы сами справиться с ними. Если бы Вы использовали штурмовую авиацию не на побочные дела, а против танков и живой силы противника, противник не прорвал бы фронта, и танки не прошли бы. Не нужно быть Гинденбургом, чтобы понять эту простую вещь, сидя два месяца на Крымфронте…»

Проходили дни за днями, а положение, несмотря на принимаемые срочные меры, не улучшалось. Через шесть дней после начала наступления гитлеровцы прорвались к окраинам Керчи. Советские войска вынуждены были отойти на Таманский полуостров. Потеря Керчи поставила в тяжелое положение защитников Севастополя.

В самый разгар боев в Крыму войска Юго-Западного направления перешли в наступление на Харьков. Они прорвали оборону противника и за три дня продвинулись вперед до пятидесяти километров. Но вскоре 1-я танковая армия Клейста со стороны Славянска, а 6-я полевая от Балаклеи нанесли мощные ударе в тыл наступающих Советских войск и замкнули кольцо окружения. Эти неудачи привели к резкоцу ухудшению обстановки на Юге.

Не лучше обстояло дело и на Северо-западе. Длительное время войска Ленинградского и Волховского фронтов пытались пробиться навстречу друг другу и прорвать блокаду города Ленина, но также, как и на Юге, потерпели неудачу.

2-я ударная армия, вклинившись в глубину обороны противника на 60–70 километров, захватила большой лесисто-болотистый район, но до Любани – места встречи с ленинградцами, не дошла. Не пробились к этому пункту и войска 54-й армии, наступавшие со стороны Ленинграда. 2-я ударная армия, завязнув в лесах и болотах, оказалась в тяжелом положении. Ставка приказала генералу Козину срочно отвести войска 2-й ударной армии назад и тем обезопасить ее положение. Но фронт не смог своевременно выполнить это распоряжение. В малую Вишеру срочно были командированы генералы Мерецков и Василевский. 1-й в качестве командующего вновь восстановленного Волховского фронта, 2-й – представителя Ставки. Общими усилиями удалось пробить узкую брешь в немецком кольце и вывести из окружения часть войск этой армии. Но, несмотря на принятые меры, многие бойцы и командиры погибли.

Чудовищную роль в этой трагедии сыграл генерал Власов. В то время, когда его армия истекала кровью, он бездействовал, думал о том, как бы спасти свою шкуру. И, наконец, дождался удобного момента. Бросив свои войска на произвол судьбы, Власов переметнулся к врагу. И совершил он это преступление именно в тот момент, когда стало ясно, что он обанкротился, как командующий.

Партизаны нашли дневник убитого немецкого солдата, который участвовал в операции «Власов». Он писал, что в то время, как 2-я ударная армия русских, истекая кровью, пыталась пробиться к своим, Власов сидел в одной из хат в деревне Пятница и спокойно ждал появления немецких солдат, а когда они вошли в горницу, он закричал: «не стреляйте, я – генерал Власов».

Этот случай поразил Сталина словно громом. Советский генерал и вдруг перешел в лагерь врага. Такого еще не было. «Как это могло случиться?» – спрашивал себя Сталин. Кто был повинен в том, что такой как Власов, находился в рядах Советских Вооруженных Сил и даже командовал корпусами и армиями? Как же случилось, что он, Сталин, не раскусил гнилую душу этого человека? Ведь получается так, что Власов был совсем не тем человеком, каким выставлял себя. Все, что он делал до этого, он делал ради карьеры. Его «примерные» действия под Перемышлем в начале войны, под Киевом и Москвой были направлены на то, чтобы отличиться, показать свои «профессиональные» способности и поскорее выдвинуться? И его членство в коммунистической партии было ни чем иным, как дорогой к высоким постам и славе? Его интересовали не успехи Красной Армии и Родины, а совсем другое. К победам своего народа он, как теперь видно, был равнодушен.

«Да, но как же я допустил до этого? – снова и снова спрашивал себя Сталин. – Присваивал ему генеральские звания, назначал на высокие должности и даже награждал орденами». Как же он, стоящий у штурвала армии и целого Государства, допустил до этого? Ведь народ считал его человеком прозорливым и справедливым. Но куда же девались его прозорливость и справедливость? Власова он всячески поддерживал, а некоторых других, может бить более способных, а главное честных, снимал с ответственных постов и даже отдавал под суд. Не в этом ли кроется его главная ошибка? Очень возможно, что те, которые были в свое время отстранены им от командования, сейчас вели бы себя гораздо честнее и успешнее руководили бы военными операциями.

Чем больше Сталин думал об этом, тем больше приходил к мысли, что не во всем он был прав, что делал до войны. Особенно в вопросах, связанных с кадрами высшего командного состава. Конечно, были объективные причины. Ему много раз докладывали «достоверные» материалы и разведанные, которые порочили некоторых советских полководцев и партийных работников. В этом потоке «неопровержимых» доказательств порой трудно было определить, где правда, а где ложь. Тем более, что правда в отдельных случаях все-таки имела место. Но ведь он крупный государственный деятель. И не один год стоял у руля правления. Он обязан был предвидеть, что враги, чтобы лишить Красную Армию талантливых полководцев, обезглавить ее, могли дезинформировать его, клеветать на его генералов, И он должен был разгадать их коварные замыслы и не поддаваться на провокации…

Наконец, Сталин остановился и посмотрел на часы. Был пятый час утра. Положив трубку на большую пепельницу, он направился в спальню. Проходя мимо карты боевых действий, которая висела на стене, он все же не утерпел, остановился и посмотрел на нее. За день он ни один раз обращался к ней, знал положение на фронтах чуть не наизусть. И все-таки решил перед сном еще раз взглянуть на нее. Обстановка не радовала. 4-я танковая группа Гота, стучалась уже в ворота Воронежа, 1-я танковая армия Клейста захватила Ростов и подходила к Батайску, 6-я полевая армия Паулюса вышла к западному берегу Дона и готовилась форсировать его, сделать последний рывок и ворваться в Сталинград. Советские войска с большим трудом сдерживали страшный натиск гитлеровских полчищ.

Постояв в задумчивости несколько минут у карты, он попросил помощника связать его с первым секретарем Сталинградского обкома. Когда там, в Сталинграде, сняли трубку, он сказал:

– Здравствуйте, товарищ Чуянов…[1]

Секретарь обкома не успел ответить на приветствие, а Сталин уже задавал один вопрос за другим:

– Как у вас идут дела? Как вы готовы встретить врага, который рвется к городу и попытается взять его сходу? Что предпринимает областной комитет партии?

Чуянов ответил не сразу.

– Что же вы молчите? – торопил его Верховный, хотя в иное время он никогда не проявлял такой торопливости. Старался дать возможность человеку собраться с мыслями.

– Обстановка, товарищ Сталин, в городе тревожная, – начал докладывать Алексей Семенович. – Но промышленность работает с огромным напряжением, выполняя заказы фронта. В городе относительно, спокойно…

Сталин насторожился.

– Значит, "относительно"?

– Относительно в том смысле, что, несмотря на налеты немецкой авиации на город, рабочие заводов стойко держатся на своих местах. Население чувствует себя уверенно. Правда, многие из тех, которые прибыли к нам с запада, постепенно уходят из города на восток страны.

– Ну, а как дела на фронте? – спросил Сталин.

– Командование из отходящих частей формирует соединения, укрепляет ими оборону города. Резервов, особенно танковых, недостаточно…

– Значит, в общем, дела идут спокойно? Все хорошо?.. – Сталин начинал сердиться. – У вас под носом утекают трусы, паникеры… Ведь убежал же от вас военный округ в Астрахань со всеми своими службами. А вы, секретарь обкома, член ЦК, меня успокаиваете. Вы решили успокоить Сталина и нарисовать все в розовых красках?

– Переезд командования и аппарата военного округа, товарищ Сталин, начался по распоряжению генерала Щаденко…

– Передайте командующему округом: я требую немедленно вернуться и заняться обороной Города. А вам поручаю нещадно бороться с дезорганизаторами и паникерами!

Положив трубку, Сталин еще раз бросил хмурый взгляд на большую излучину Волги, которую с запада красными зубчатыми дугами охватывали три оборонительных полосы. На них с севера, запада и юга были нацелены синие стрелы немецких танковых, моторизованных и пехотных дивизий.

Наконец, Сталин отвел свой взгляд от карты и прошел в спальню. Не было смысла без конца пялить глаза на эти стрелы. Все, что было сделать для укрепления обороны Сталинграда и отражения немецких атак, было сделано. Остальное зависело от генералов и офицеров, от их умения управлять войсками и стойкости солдат.

Раздевшись, Верховный лег в постель. Хотелось на короткое время отключиться от дел, забыть о войне и отдохнуть немного. Но забыть о войне было невозможно. Он еще долго лежал с открытыми глазами и думал о том, как дальше развернутся события на фронтах…

Наконец, веки Сталина отяжелели, начали закрываться, закрываться и… он задремал. А через какое-то время снова открыл глаза. Но видел уже не поле битвы и лавины фашистских танков, изрыгающих огонь, не тучи самолетов, сбрасывающих бомбы на позиции советских войск, а зеленую долину, расцвеченную полевыми ромашками и дикими розами. Эту благоухающую долину, словно кривым мечом рассекала буйная Кура. Затем перед его глазами, словно в калейдоскопе, стали мелькать какие-то отрывочные и не всегда понятные, порой смещенные во времени эпизоды.

Вот, словно из тумана, выплыла старая крепость, стоявшая на высоком холме. Потом показались маленькие причудливые сакли и домики, разбросанные по склонам этой высотки. За крепостью виднелись горы, изъеденные многочисленными пещерами. А еще дальше, на самом горизонте, завиднелись белоголовые, снежные вершины главного Кавказского хребта. Он узнал эту крепость и эти сакли. Перед ним был Гори. Небольшой городок, где он родился и вырос.

А вот он уже видит другую картину. По неширокой улочке, со стороны крепости по неровной, бугристой мостовой, сломя голову, несется белозубый мальчишка, в темной, строгой форме питомца духовного училища. Он бежит к домику с кирпичными углами и тесовой крышей. В нем его родители снимали комнату, которая служила им одновременно спальней, столовой и сапожной мастерской. Не останавливаясь, мальчик врывается в дверь и, сверкая зрачками больших глаз, задыхающимся, прерывистым голосом, кричит отцу, который сидел за сапожным верстаком и шил кому-то чувяки.

– Что же ты сидишь, отец? Их уже!.. Уже повели!

Отец поднимает голову и пытливо смотрит на встревоженного сына.

– Ты что, Иосиф? Кого повели? Куда?

– На казнь! – с досадой произнес мальчик, удивляясь тому, что отец не сразу понял его. – Ну, тех крестьян, которых царь приказал повесить!

– Как приказал? Как можно вешать невинных людей? – с возмущением произнес Виссарион Джугашвили, поспешно отложил в сторону работу и поднялся на ноги.

Иосиф знал, что эти слова вырвались у отца невольно. Ему было хорошо известно, что речь шла о тех двух молодых крестьянах, которое работали вместе с другими голодающими на строительстве шоссе Сухуми-Новороссийск и, не выдержав жестокой эксплуатации, бежали в горы, совершали нападения на помещиков и помогали бедным. Вот за что царский суд и приговорил этих «разбойников» к смертной казни.

Когда Иосиф с отцом – Виссарионом Джугашвили – прибежали на площадь, приговоренные уже стояли на табуретках под виселицами с петлями на жилистых шеях. Толстый священник, с массивным красным лицом, поднял крест к устам «разбойников». Те по очереди поцеловали распятие Христа.

Черноволосый, смуглолицый парень, который первым поцеловал крест, низко поклонился толпе, собравшейся вокруг помоста, и назло палачам, сам спрыгнул с табуретки, повис на натянувшейся пеньковой веревке. Тут же по его телу пробежала дрожь, и он стал извиваться, словно червь на крючке. Толпа замерла, а потом по ней прокатился глухой гневный ропот.

Иосиф не мог больше смотреть на это жуткое зрелище.

– Пойдем отсюда, отец… – потянул он за руку родителя.

Мальчик был потрясен этой жестокостью. В его голове не укладывалось, как можно казнить ни в чем неповинных людей. Особенно возмутил его священник, который с безразличным, даже скучающим видом, подносил к лицам осужденных на смерть, распятие Христа. Такие, как он, в духовном училище все время вдалбливали в головы своих питомцев заповедь "не убий", а здесь сами хладнокровно, с именем всевышнего на устах, отправляли ни в чем не повинных людей на тот свет.

Это была первая горькая капля, которая упала на его неопытную, детскую душу и оставила в ней глубокий след.

– Неужели так будет всегда? – в задумчивости произнес Иосиф, когда они уже подходили к своему дому.

– Э-эх, сынок… Так было с покон веков, и так будет, – отозвался старый Виссарион. – Еще не родился тот человек, который поднял бы народ и повел его против палачей. Уж какими смельчаками были Степан Разин и Емельян Пугачев, да и те ничего не смогли сделать с царем.

– А Георгий Саакадзе? – возразил Иосиф.

Он много читал об этом полководце и политическом деятеле, который боролся с крупными феодалами за объединение Грузии, а затем против иранских завоевателей и освободил значительную часть Восточной Грузии. Мальчик восхищался им и хотел быть похожим на него. Быть верным интересам и чаяниям народа, драться до конца и победить в этой борьбе или… умереть.

– Он бы смог. Он порубал бы в капусту всю эту нечисть!

Отец смотрел на сына с удивлением. И было чему удивляться. Мальчик был так возбужден, и таким огнем горели его глаза, что казалось, вот сейчас он сам вскочит на быстрого коня, возьмет в руки острую саблю, кликнет клич, который разнесется по всей необъятной земле, соберет народ и вместе с ним бросится на своих недругов.

– О чем ты толкуешь, бичо? – спросил Виссарион. – Конечно, Саакадзе был большой человек, но… чтобы свалить царя и установить на земле справедливость, не такой человек нужен. Степан Разин и Емельян Пугачев замахнулись пошире, чем Георгий. Пугачев объявил себя даже императором Петром III, поднял крестьян всего Урала, Поволжья и пошел войной против самого русского царя, а что вышло?.. Нет, сынок, мало поднять народ. Надо еще, чтобы народу была указана правильная дорога…

Этот разговор произошел полвека назад, в далеком 1892 году. В тот февральский день старый Виссарион Джугашвили даже не подозревал, что в народе не погас дух свободы, что он с каждым годом разгорается все сильнее и сильнее, что есть уже и вождь, который сумеет "указать народу правильную дорогу". Этим вождем становился Владимир Ульянов. О нем еще не все знали, но придет время, когда его имя станет известно всему миру. И Иосиф Джугашвили, вместе с другими революционерами вскоре встанет под знамена этого вождя, пойдет его дорогой и до самой смерти будет верен его идеям…

Сон снова, словно невидимый медведь навалился на Сталина и он начал проваливаться в какую-то бездонную пропасть. От бесконечного падения у него замирало сердце. И опять перед ним стали мелькать отрывочные картины, какие-то куски его большой жизни!

Вот перед ним искаженное гневом, усатое лицо директора Тифлисской духовной семинарии, куда он поступил после Горийского училища и руководил подпольными марксистскими кружками. "В-о-он! Во-он из моей семинарии, – кричит он. – Тебе Джугашвили место не здесь, а в тюрьме! На виселице!!"

И вдруг сквозь это разгневанное лицо, словно через цветную пленку, проступила широкая улица. По ней полноводной, бурливой рекой движутся батумские рабочие, вышедшие на политическую демонстрацию. Впереди всех, с решительным видом шагал невысокий, худощавый молодой человек, с пышной черной шевелюрой и красно-белым клетчатым шарфом на шее… В этом человеке Сталин узнает себя. Таким он был в молодости.

Это видение постепенно пропадает, вместо него на Сталина наплывает краснорожая морда толстого жандарма. Он вместе с другими врывается в его комнату, делает обыск, поднимает все кверху дном и приказывает: "Арестовать!.."

И вот он уже в ссылке. Куда ни глянешь, кругом снега и снега. Воет ветер, метет безжалостная, суровая пурга, от которой нет никакого спасения. Сквозь эту снежную, непроницаемую бурю пробивается человек. Он промерз до костей и так выбился из сил, что, кажется, сейчас упадет и больше не поднимется. Но он все же призывает на помощь всю свою волю, напрягает последние, самые последние силы и делает шаг. Потом второй… третий… Ему бы лечь, как в таких случаях делают в этих краях, зарыться в снег и тем спастись от этой ужасающей бури, а он, наперекор стихии упорно продолжает свой путь. Наконец, человек добрался до жилья. Когда он переступил через порог, хозяева со страхом отшатнулись от него. Он обледенел так, что его приняли за приведение. А когда разобрались, невольно воскликнули: «Коба, друг, как же ты пробился сквозь такую лютую бурю, как нашел нас?..» И вдруг, какая-то неведомая сила выхватила его из этого теплого помещения, к которому он еле пробился сквозь лютую бурю, оторвало его от друзей и швырнуло в бушующее море. Он поплыл к берегу. Плыл очень долго. И вот когда, наконец, увидел берег, когда до него оставалось немного, из воды показалось какое-то огромное чудище, с лицом Гитлера. Оно впилось в него холодным ненавидящим взглядом и подплывало все ближе и ближе. Потом начало опутывать его длинными, змеевидными щупальцами и все сильнее сдавливало его тело в своих омерзительных объятиях. Сталин напрягал последние силы, отрывал от себя эти щупальцы, но никак не мог освободиться от них…

Верховный, наконец, проснулся, вытер холодный пот со лба и с возмущением произнес:

– Фу ты, черт… и приснится же такое…

Он опять долго лежал с открытыми глазами. После такого беспокойного сна, вставать не хотелось, но пересилил себя, поднялся. Спустив ноги на ковер, он машинально бросил взгляд на тумбочку, где рядом с настольной лампой, в рамке из карельской березы стояло фото матери, Екатерины Георгиевны. Рядом с ней – его старший, сын, Яков, очень похожий на него, когда он был таким же молодым. Сталин невольно задержал взгляд на худощавом, смуглом лице сына. Чем больше он вглядывался в родные черты, тем сильнее сжималось его сердце. Он чувствовал себя виноватым перед этим большеглазым юношей и его матерью – Екатериной Свалидзе, своей первой женой. Ему было хорошо с этой женщиной. Она любила его и была ему преданной женой, но сам он не смог ответить ей той же привязанностью и любовью, какую питала она к нему. Он не принес ей счастья. Супружество их длилось недолго и в самое неспокойное и бурное время – в разгар революционной борьбы в России, в которой он, Иосиф Сталин, принимал самое активное участие. Он почти не видел ее. Революционная работа бросала его в разные концы страны. Дома он появлялся очень редко и ненадолго, как дальний родственник, который порой заезжает в гости. Да и не мог он долго задерживаться на одном месте. Царская охранка зорко следила за его деятельностью. С 1902 по 1913 год его арестовывали 7 раз, 6 раз ссылали в ссылку, 5 раз он бежал и снова включался в активную революционную борьбу. Последний раз он видал жену в конце первого десятилетия XX века, после побега из Сольвычегодской ссылки. Видел уже мертвую. Он появился дома в тот момент, когда она лежала в гробу вся засыпанная цвета. Иосиф стоял у ее изголовья и думал о том, как рано ушла из жизни эта добрая, тихая женщина и осуждал себя за то, что мало уделял ей внимания, что не уберег её.

Якову было всего два года, когда умерла его мать. Он воспитывался у своей тети, которая жила в Тбилиси. Потом Сталин забрал его к себе в Москву. Здесь Яков учился в институте, несколько лет работал по специальности. Потом, по совету отца, в 1938 году поступил в артиллерийскую академию и закончил её в сорок первом году.

Война застала его на Западной границе. Вначале Яков писал регулярно, потом письма иссякли. Сталин не знал, что и думать. Конечно, летом сорок первого года обстановка на фронтах была такая, что было не до писем. И все-таки его не покидала тревога за судьбу сына. Наконец, в августе ему стало известно, что Яков попал в плен.

Это несчастье дополнительной болью отозвалось в его уже и основательно натруженном сердце. Вместе с тем его личное горе было настолько мизерным по сравнению с тем огромным бедствием, которое обрушилось на советский народ, что оно не могло придавить его к земле, выбить из колеи. И все-таки он нет-нет да и вспоминал о сыне, думал о его нелегкой судьбе. В такие минуты он долго всматривался в фотокарточку Якова, в черты его лица, встречался с его задумчивым, немного грустным взглядом, ему казалось, что сын смотрит на него с укором, обвиняет его в чем-то. Вот и теперь он никак не мог отвести глаз от лица старшего сына…