Читать книгу Лавина - - Страница 6

Десятый барак был погружен в тяжелый, непробудный сон, словно в вязкую тину, из которой невозможно выбраться. Было так душно, что трудно было дышать. Казалось, в такой затхлой атмосфере человек не мог уснуть. И все же люди спали. Только слышались в разных концах помещения стоны ослабевших да бессвязное бормотание обессилевших людей, впавших в полуобморочное состояние.

Думалось, что никакая сила не способна была пробудить этих людей, поднять их на ноги. Но вот из репродуктора вырвались резкие, хрипловатые звуки прусского военного марша. Они словно бичом хлестнули по ушам сонных и не выспавшихся пленных. В бараке в одно мгновение все пришло в движение. Люди, хоть и с трудом, но просыпались, с ловкостью обезьян сползали с верхних нар и опережая друг друга, стуча деревянными колодками по полу, бежали в туалетную комнату, в страшной давке пробивались к умывальникам, плескали в лицо холодной водой, вытирались грязными полотенцами, потом наскоро заправляли свои матрацы на нарах и – мчались на улицу, становились в строй, на утреннюю проверку.

– Темпо! Темпо-о-о!! – торопил людей мордатый староста барака.

Это был сравнительно невысокий, кряжистый человек, с сильными волосатыми руками и диковатым взглядом. Всем своим видом он напоминал закоренелого уголовника.

Барак уже опустел, а пленные, стоявшие в строю, поглядывали на дверь так, словно ждали еще кого-то. Все знали, чего ждет староста барака. Не знал этого только Яков Джугашвили.

– Чего ждут? – толкнув локтем Булатова, спросил он.

– Сейчас увидишь…

Несколько минут в дверях барака никто не появлялся. Яков уже думал, что над ним подшутили. Но в это время из темного тамбура показались большие, голые ступни человеческих ног. Не сами ноги, а именно ступни. Было такое впечатление, что из барака, ногами вперед, выносили мертвого человека. Так и оказалось. Четыре хевтлинга несли труп умершего. Мертвеца пронесли вдоль всей шеренги и опустили на землю в самом конце, рядом с невысоким, похожим на скелет, пленным. За первым трупом вынесли второй, потом третий… и так – тринадцать трупов.

Эти люди умерли в бараке за одну только ночь. И никто не знал еще вчера, что они доживали последние часы. Они ни кому не говорили о своем положении и не звали на помощь. Они, видимо, смирились со своей судьбой. Умерли тихо, без шума. Легли вечером на свое соломенное ложе и больше не поднялись.

– Ровня-я-яйсь!.. – послышалась протяжная команда. Она была подана таким обыденным и равнодушным голосом, словно ничего не произошло, будто тех тринадцати человек, которые лежали сейчас в конце шеренги, и не существовало вовсе, будто еще вчера они не стояли здесь в одном строю со всеми, будто память о них была навсегда зачеркнута в сердцах их родных, близких и знакомых.

Когда строй выровнялся, была подана команда "вольно, с места не сходить". Началась перекличка. Старший барака по списку фамилии, а в ответ из строя доносился голос: "Хевтлинг номер… здесь" и так продолжалось до тех пор пока не были перечислены все живые обитатели барака. Потом та же процедура повторилась с мертвыми. Разница состояла только в том, что после названной очередной фамилии, вместо умершего отвечал другой человек.

Закончив перекличку, староста барака приказал увезти трупы в крематорий.

Один из пленных, который вместе с другими укладывал трупы в тележку, что-то замешкался и тут же эсэсовец, наблюдавший за этой процедурой, нанес ему страшный удар по голове. Тот упал и уже не мог самостоятельно подняться. Его подняли на ноги и отнесли в барак. Вместо него из строя был вызван Булатов. Дмитрий вместе с другим заключенным уложил мертвецов на тележку и повез через площадь к крематорию.

До этого случая Булатов никогда не подходил к этому страшному месту так близко, как сейчас. Это – приземистое сооружение из красного кирпича. Большие чугунные дверцы печи были открыты настежь. В печь загружали трупы людей. Двое пленных брали доставленных умерших за ноги и руки, раскачивали их словно бревна и бросали в печь. Двое других стояли по бокам и длинными железными баграми проталкивали их дальше, так чтобы в камере поместилось трупов как можно больше. Когда она была заполнена, дверцы закрыли и истопник поджог дрова в топке, она была расположена ниже той камеры, в которую укладывали трупы. Вспыхнувший огонь сквозь колосники стал проникать в камеру и охватывать трупы жгучим дыханием. Чем жарче разгоралось пламя, тем сильнее разносился по лагерю запах горелого человеческого мяса.

Булатов постарался скорее убраться от этого места. Взявшись за дышло тележки, он потянул ее один, т. к. его напарника оставили помогать истопнику.

Вдруг кто-то догнал его и, взявшись за перекладину дышла, потянул тележку вместе с ним. Дмитрий думал, что это его напарник, но когда повернул голову, то увидел невысокого, худощавого человека, одетого в форму немецкого солдата. Это был Вернер. Первая их встреча состоялась около месяца назад, спустя две недели после того, как его перевели в этот лагерь. В то утро обитатели барака занимались ремонтом забора. Булатов натягивал колючую проволоку и закреплял ее на столбах, а Вернер следил, чтобы работа была выполнена на совесть. Он должен был смотреть за работой и других пленных, но дольше всех почему-то задерживался возле Булатова. Дмитрию и раньше нередко приходилось видеть этого – то возле ворот, то возле пищеблока, то около барака – и никак не мог понять, кто он такой. При каждой такой встрече Булатову казалось, что этот незнакомец как-то странно глядит на него. Смотрит так, будто желает сказать ему что-то, но не хочет делать этого при посторонних. Улучив момент, он все-таки приблизился к нему и негромко произнес:

– Guten morgen, Genosse Oberst…

– Guten morgen, Genosse… – также по-немецки ответил Булатов и поинтересовался кто он и откуда знает его?

Незнакомец улыбнулся и, зная видимо, что его собеседник говорит по-немецки, продолжал на своем родном языке:

– Неужели геноссе полковник не узнает меня?

Булатов до предела напрягал свою память, но так и не мог припомнить где он мог видеть этого человека.

– Нет, не узнаю.

– Помните ночь на 22 июня сорок первого года, когда к вам привели немецкого перебежчика?..

В памяти Булатова словно прожектором высветился кабинет с начальника Зареченского погранотряда, бледный перебежчик в мокрой одежде немецкого солдата и его взволнованные словах: "Война, камарадас! Морген… утром есть большой война!.."

– Макс? – поразился Булатов. – Макс Вернер? Но мне сказали, что вы погибли по дороге в Киев?

– Да, это правда… – согласился Вернер и рассказал Дмитрию, что на следующее утро, когда уже началась война, его в сопровождении одного из пограничников, посадили в поезд и отправили в Киев, к какому-то большому начальству. Но по дороге они попали под бомбежку. Паровоз был выведен из строя. Дальше пришлось идти пешком. Двигались вместе с русскими беженцами. Невдалеке от какого-то села снова попали под бомбежку немецких самолетов. Его ранило в живот, и он, наверное, умер бы, если бы не его конвоир. Когда самолеты улетели, он на себе принес его в ближайшее районное село, нашел откуда-то врача, который сделал ему операцию и по просьбе пограничника оставил у себя. Но вскоре село было занято немцами, в доме врача, стали спрашивать, как он оказался здесь. Он же сказал, что в первый день войны попал в плен на границе. Его отправили в немецкий госпиталь, а оттуда, после излечения – в тыл. Он же не военнообязанный. Полгода работал на одном из Берлинских заводов, потом каким-то образом власти узнали, что накануне войны он самовольно ушел из рабочей команды, которая на границе рыла окопы, стали подозревать, что он перебежал к русским. Но доказать не могли. И все же его отправили в лагерь, но использовали, как лагерную обслугу. И жил он не за колючей проволокой, а рядом с лагерем, в бараке, где находилась охрана и «специалисты» – кладовщики, электрики, железнодорожники. От главной железнодорожной магистрали к лагерю была проложена одноколейка. Ее обслуживали лагерные специалисты. Вернер был старшим среди них. Ему, когда ожидалась партия новых пленных или предполагалась их отправка в другие лагеря, приходилось ездить на станцию и узнавать, когда именно прибудет особый состав или договориться о подаче пустых вагонов. Раньше эти вопросы решались по телефону. Но после того, как два месяца назад, кто-то подключился к линии, подслушал разговор, а потом, уже после проверки, каким-то образом залез в пустой вагон и совершил побег, о таких вопросах больше по говорили по телефону.

– А как герр оберст попал в плен?

Булатов в нескольких словах рассказал свою историю.

– Плохо… – задумчиво произнес Вернер…

Булатов не ответил. Ему очень хотелось знать последнюю сводку с фронта. Он знал, что не время спрашивать об этом, но все-таки не утерпел, оглянувшись по сторонам, спросил:

– Скажите, геноссе Вернер, как на Восточном фронте?

– Плохо…

И тут, словно в подтверждение сказанному, из репродуктора, укрепленного на центральной вышке, послышался громкий гортанный голос немецкого диктора «Ахтунг! Ахтунг! Слушайте сообщение германского Верховного командования…»"

Булатов остановился, повернул голову в сторону репродуктора и с тревогой стал ждатъ, что последует за этими первыми словами. Он уже знал, что раз диктор начал свое сообщение бодрым и приподнятым голосом, значит на Восточном фронте гитлеровцы одерживают победы. «Вчера, 23 июля, немецкие дивизии прорвались в большую излучину Дона. К этому же времени 1-ая танковая армия Клейста ворвалась в Ростов и тем самым прорубила ворота на Кубань и Кавказ!.. Наступление наших войск продолжается!»

Не успел диктор закончить свое сообщение, как тут же грянула музыка. Над лагерем поплыли бравурные звуки прусского военного марша. Но Булатов уже не слышал этой музыки. Он стоял, словно пришибленный, и тупо смотрел себе под ноги. Снова, как и в сорок первом, гитлеровцы шли вперед, опять советская армия отступала, оставляя врагу города и села. Снова горели и рушились дома, опять в уши бил плачь женщин и детей, опять над Родиной стелился дым пожарищ. "До каких же пор это будет продолжаться? До каких пор Красная Армия будет отступать и оставлять врагу город за городом, село за селом? Неужели наша армия так и не сможет – остановиться, не сможет задержать натиск врага?" – с горечью подумал Дмитрий. И сразу же перед его внутренним взором развернулись сожженные города и села, опустошенные, заросшие бурьяном степи, и трупы людей, подбитые танки, орудия и пулеметы. Советские танки, орудия и пулеметы. И это свидетельствовало о том, что вражеский солдат и вражеское оружие снова одержали верх. И нигде не видно ни одного русского человека, не слышно русского голоса, не доносятся песни русских девушек. Только воют волки, да свистит в ушах ветер.

Только одну минуту Булатов стоял в таком оцепенении и с ужасом смотрел на эту, возникшую перед его глазами, картину. Потом быстро провел рукой по лицу, так словно смахнул с глаз эту невероятную картину, похожую на наваждение и мысленно произнес: «Да нет же, нет! Такого не может быть. Не может быть, чтобы вражья сила переборола нашу силу. В сорок первом положение было еще хуже. Враг вплотную подошел к Москве и Ленинграду. Захватил Тихвин и Ростов. Немцы в листовках писали, что Москва вот-вот падет, что Гитлер назначил парад своих войск на Красной площади. А вот не получилось же так, как они хотели. Красная Армия перешла в контрнаступление и отбросила их от Тихвина, Ростова и Москвы…»

Вернер не отходил от Булатова. Он, так же как и Дмитрий, смотрел себе под ноги и думал о том, что так долго продолжаться не может. Что когда-нибудь фашистам придется дорого заплатить за их злодеяния.

– Чем я могу помочь вам, гер оберст? – не поднимая головы, спросил Вернер.

Булатов с удивлением посмотрел на него:

– По-мочь?.. Кому помочь? Моему народу?

– Я очень хотел бы помочь вашей стране, но… – развел руками Вернер. – Это не в моих сил. Я говорю не о вашей стране, а овас.

– Эх, геноссе Вернер… Разве во мне сейчас дело? Главное, чтобы фашисты были остановлены и разбиты, а я… что обо мне говорить… Как все, так и я. Да и не один я в лагере. Нас здесь так много, что при всем желании…

– Я говорю не обо всех. Всем помочь невозможно. Но одному… Сейчас на Восток уходит много воинских эшелонов. У меня на железной дороге есть друзья. Они бы наверно могли помочь. Я точно не знаю, но попытаться можно… Я посоветуюсь с ними. Постараемся придумать что-нибудь…

– Есди вам удастся, что-нибудь сделать, то речь пойдет не обо мне.

– Ка-ак? Почему не о вас?

Вернеру было странно, что этот русский первым долгом подумал не о себе, а о ком-то другом.

– Два дня назад в лагерь привезли сына товарищ Сталина…

– О-о-о… Сталин, – по-русски произнес Вернер. – Сталин большой человек. Мы, немецкие рабочие, знаем его. Неужели сын человека мог оказаться на фронте и попасть в плен?

– Выходит, мог… Так вот, если представится такая возможность, я прошу вас прежде всего помочь этому человеку.

– Да, да, это правда. Сыну Сталина надо помочь, и мы сделаем все, что можно сделать…