Читать книгу Лавина - - Страница 4

Булатов проснулся от тяжелого топота чьих-то ног. Подняв голову от соломенной подушки и напрягая слух, постарался определить, откуда доносится этот топот. Было такое впечатление, что за стеной барака, гнались за кем-то. Потом шум стал отдаляться, уходить в сторону, но не надолго. Вскоре он донесся с новой силой. Теперь уже из тамбура. Через минуту широко, со скрипом, распахнулась дверь, и в нее с руганью втолкнули какого-то человека.

Толчок был таким сильным, что незнакомец, пролетев несколько метров вперед, растянулся на цементном полу, между трехъярусных пар.

– Русише швайше! – потирая рукой ссадину на правой скуле, с негодованием произнес огромный эсэсовец, с большой, массивной челюстью.

Услышав ругань, незнакомец, опираясь на руки, с большим трудом приподнял окровавленную голову и, скрипя зубами, с ненавистью посмотрел на него:

– Мерзавец!.. – с еле заметным грузинским акцентом выдавил себя незнакомец.

– Очень жалко, что по дороге я не сумел задушить подлеца…

– Что ты сказал?! – направив на него парабеллум, заорал охранник и стал медленно приближаться.

Не успел он сделать и двух шагов, как Булатов, соскочив с нар, встал между ними. Эсэсовец смерил его с ног до головы свирепым взглядом.

– А тебе, что надо? – рявкнул он и хотел отбросить его в сторону, но Булатов не сдвинулся с места.

– Если вы сделаете еще хоть один шаг к этому человеку – живым не вырветесь отсюда, – бледнея тихо, но очень твердо произнес он на чистом немецком языке.

Эсэсовец опешил. Он никак не ожидал, что этот пленный так рьяно заступится за новичка. За всю войну он впервые столкнулся с человеком, который, не имея в руках даже палки, осмелился выступить против вооруженного охранника.

– На-за-ад! – истерически закричал эсэсовец и навел пистолет на Булатова. – Я застрелю тебя, как собаку!!

– Стреляйте, если у вас нет совести. Ну, чего не вы не стреляете?! – крикнул Булатов. – Ведь безоружного человека убить не трудно. Стреляйте.

Охранник, чувствуя, что со всех сторон на него с ненавистью смотрят другие пленные, не знал, как выйти из этого неловкого положения. Но тут ему пришел на помощь его напарник, который по-прежнему стоял на пороге и не принимал участия в столкновении.

– Оставь его, Конрад.

Эсэсовец – охранник Конрад Харфиш спрятал парабеллум в кобуру и, поворачиваясь к порогу, процедил сквозь зубы:

– Ничего, на этом наш разговор не окончился. Придет время – поговорим.

Разгневанный Булатов хотел ответить такой не резкостью, но сдержался. Хватало и того, что случилось. Было ясно, что этот фашист теперь не забудет этого и будет искать удобного случая, чтобы расправиться с ним.

Когда за эсэсовцами закрылась дверь, Булатов подошел к незнакомому человеку, с помощью другого пленного, поднял его и уложил рядом с собой на нижних нарах.

– Спасибо, дорогой, – запекшимися губами произнес черноволосый.

Булатов обернулся к соседу.

– Воды.

Тот бросился к баку, нацедил в котелок воды и возвратился к Булатову.

– Вот, возьми.

Приняв котелок, Дмитрий приподнял незнакомцу голову и стал поить его водой. Потом остатки вылил на свое полотенце и вытер с лица нового товарища кровь.

– Спасибо… – еще раз поблагодарил незнакомец Булатова и уже сам опустил голову на подушку.

– За что он вас? – спросил Семен Сыроваткин новичка.

– Э-эх, дорогой… Разве они бьют нас только тогда, когда есть за что? – неохотно отозвался черноволосый. – Характер мой не понравился ему, вот он и распустил руки.

– Судя по тому, как этот Конрад держался за свою челюсть, Вы тоже не проявляли особую кроткость, – сказал Семен.

– Ай, что ты говоришь! "Держался…" Если бы ни второй охранник, ему не за чего было бы держаться. Я бы ему, собаке, не челюсть, а всю голову оторвал.

– И очень глупо сделали бы… – не спеша произнес майор Толкунов. – Из-за какого-то поганого фашиста отдали бы жизнь. Зачем?

– А что мне оставалось делать? Неужели я должен был стоять и, как баран, спокойно смотреть, как он бьет меня?

– Я знаю только одно: у нас нет оружия, а у них оно есть. Против оружия не попрешь с голыми руками, – стоял на своем Толкунов.

– А-а-а… не то, совсем не то говоришь, майор. Мы не стадо баранов и не можем жить так, как учите вы, – горячо возразил с верхних нар старший лейтенант Ишимбаев. – По вашей теории и полковник Булатов не должен был вступиться за этого человека? Его ведь тоже могли убить. Но, что было бы, если бы он не вступился за этого нового парня?

– А что было бы? – спросил Толкунов. – Пошумел бы этот самый Конрад и еще немного и убрался бы восвояси.

– Нет, Толкунов, – возразил тот же Ишимбаев. – Было бы совсем другое. Булатов перестал бы уважать себя. А сейчас он имеет право не только на свое уважение, но и на наше с вами. Он не побоялся встать между новичком и вооруженным эсэсовцем, а мы побоялись. Я, вы, Сыроваткин. Все мы. Потому и не заслуживаем уважения. Ни своего, ни других.

– Спорить не буду, Ишимбаев, – ответил Толкунов. – Ты, конечно, прав. Но не надо судить о нас так строго. Может, и мы вступились бы за парня, но все случилось так молниеносно, что ни кто из нас не успел…

– "Не успели…" А вот полковник успел. Успел потому, что не думал в чьих руках оружие.

Споры постепенно улеглись. Только кое-где еще люди шепотом продолжали доказывать друг другу что-то. Но вскоре и они умолкли. Барак погрузился в тревожный сон. А Дмитрий никак не мог уснуть. Поворачиваясь с боку на бок, вспоминал то время, когда он был свободным человеком, когда вместе с товарищами по дивизии дрался против фашистов.

Среди ночи черноволосый сосед открыл глаза и как голодный человек, мечтающий о хлебе насущном, со вздохом произнес:

– Э-эх… теперь бы подержать в зубах сигарету. Хотя бы самую крохотную… Так хочется курить, что аж в глазах темно.

Булатов достал из-под подушки полуизмятую пачку и извлек из нее последнюю сигарету. С куревом в лагере было очень плохо, и потому каждая щепотка табака ценилась на вес золота. Эту сигарету Дмитрий хотел выкурить вечером, но удержался от соблазна, оставил на утро. Вложив конец сигареты в губы новичка, он чиркнул зажигалкой. Маленькое, колеблющееся пламя выхватило из полумрака худое, заросшее черной щетиной, лицо. При виде этих больших выразительных глаз, темных бровей, тонкого хрящеватого носа, какой бывает только у кавказцев, рука Булатова невольно дрогнула и отдернулась назад. Дмитрию показалось знакомым это лицо. Вернее не само лицо, а какие-то отдельные, может быть, еле заметные черточки, которые были похожи на черты лица другого человека. Но он попытался отбросить эту мысль.

Приблизив снова зажигалку к лицу новичка, он еще раз всмотрелся в его черты и только тогда дал ему прикурить. Тот несколько раз глубоко затянулся горьковатым дымом, надолго задержал его в легких, выпустил изо рта серые клубы и снова с наслаждением стал всасывать в себя соки эрзац-сигареты. Он курил с такой жадностью, так сочно причмокивал губами, что можно было подумать: в этой сигарете была заключена вся его жизнь.

Когда он накурился и немного пришел в себя, Булатов попробовал заговорить с ним, но, заметив, что тот отвечает неохотно, больше не тревожил его. Решил поговорить на следующий день. Но и тут его постигла неудача. В каменоломне они попали в разные бригады и не было возможности подойти друг к другу. Единственно, что ему удалось узнать так это то, что новичка зовут Яковом…

Перед рассветом Яков открыл глаза и, заложив руки за голову, лежал и думал о чем-то.

– Что, не спится на новом месте? – тихо спросил Булатов. Тот повернул голову, с усмешкой посмотрел на Дмитрия и снова уставился на верхние нары. И выражение его лица, и саркастическая усмешка говорили о том, что напрасно его пытаются успокоить и развеять грустные мысли. Он хорошо знает, куда попал и что ждет его впереди.

– Зря вы так… – рассудительно произнес Дмитрий, – В нашем положении нельзя замыкаться в себе, как улитка. В одиночку не выстоять. Надо, чтобы о тебе знали товарищи, и ты их знал. Тогда легче бороться с этой лагерной сволочью.

– Ай! – с презреньем произнес новичок и от возмущения брезгливо вскинул обе руки так, словно отбрасывал от себя что-то мерзкое. – Зачем такие громкие слова? «Бороться», "выстоять"… Их надо давить. Уничтожать, как ядовитых гадов!

– Верно, но делать это надо организованно, с умом… – возразил Дмитрий Степанович, – Вы все-таки представьтесь, скажите кто вы?

– Слушай, дорогой, зачем эти вопросы? – загорячился Яков. – Какая разница, кто я, кто ты? Военнопленный номер…

– Номер он и есть номер. А мы люди и должны знать друг о друге все. Тогда и дружба наша станет крепче и легче будет выстоять.

Яков еще некоторое время молчал, а затем, чтобы как-то разрядить неловкость, которая повисла между ними, произнес:

– Извини, дорогой. Я и раньше нелегко сходился с людьми, а теперь тем более. Наверно я слишком подозрителен.

– Почему «слишком». Просто обстановка не обычная для нас, вот мы порой не знаем, как вести себя, – возмутился Булатов и первым стал рассказывать о себе. Назвал свою фамилию, имя, отчество, поведал и о том, как попал в плен.

– Ну и что? – скептически спросил Яков, когда Булатов закончил свое повествование. – Все это время вы «действовали с умом?» Вели себя покорно?.. Даже не делали попытку избавиться от этой сволочи, не пытались бежать от них?

Это был удар ниже пояса. Может этот черноволосый парень не хотел его обидеть, может произнес эти слова со злости, но они отдались острой болью в ноющем сердце Булатова. С первого дня, как попал в плен, все его помыслы были направлены только на то, чтобы вырваться на свободу, добраться до Родины, снова взяться за орудие и уничтожать фашистов, гнать их со своей земли или похоронить их в ней – всех, до последнего солдата. Он дважды пытался бежать. Сначала из фронтового приемно-пересыльного лагеря, затем из Львовского офицерского. И оба раза его постигала неудача. После последней попытки, его сильно избили и отправили в глубь Германии, в лагерь, в котором он теперь и находился.

– Не делали?.. Нет, брат, делали. Но не так все прост, как кажется, – ответил Булатов. – Поживете здесь, сами увидите.

Яков уже и сам понял, что зря обидел человека. Он здесь был новичком и не знал обстановки, людей, а брался судить о них.

– Прости, дорогой, если я что-то не так сказал, – обращаясь к Булатову, тихо произнес он. – Просто нервы сдали.

– Ничего, бывает…

– А семья? – снова спросил Яков. – Где она у вас?

– Семья… – с болью выдохнул Дмитрий и тут же перед его глазами, словно наяву, появилось насмерть перепуганное, заплаканное лицо Андрейки, который в августе сорок первого года на бревне, каким-то чудом, переплыл Днепр и добрался до командного пункта его дивизии. Он и сообщил ему о той трагедии, которая разыгралась в его родной деревне.

Мальчик очень волновался и потому говорил несвязно. Но, несмотря на это, Булатов даже теперь, спустя столько времени, мог восстановить в памяти все то, что произошло в Сосенках в тот злощастный августовский день. Деревня окружена, женщины, дети, старики мечутся в поисках убежища. Вражеские солдаты вламываются в дома, сараи, погреба, выволакивают их на улицу, сгоняют на баржу, сбрасывают их в глубокий трюм. Потом выводят судно на середину реки и взрывают его. Поврежденная взрывом, пылающая огнем баржа вместе с своими пленниками медленно уходит под воду…

Эта страшная картина на всю жизнь запечатлелась в сознании Булатова, оставила в его сердце незаживающую рану. И эта рана нет, нет, да и давала о себе знать. Особенно трудно пришлось ему в первые дни. Чтобы он ни делал, куда бы ни шел, всюду перед глазами появлялся Павлик. Ни есть, ни спать он уже не мог. А если и удавалось забыться на короткое время, то и тогда не покидал его образ сына. То он сидел за столом и из разноцветного пластилина лепил солдатиков, то взбирался на его колени, слушал сказку и заразительно смеялся, а то вместе с другими мальчишками, оседлав хворостину и обнажив «саблю», мчался на его машину, окружал ее, брал в «плен», а потом, когда он, Булатов, выходил из машины и шутя поднимал руки вверх, а сын, узнав его, с криком: «Папка! Это мой папка!» бросался к нему, крепко обнимал за шею уже не хотел отпускать от себя…

– Семья погибла…

– Мир сошел с угла, честное слово! – возмущенно произнес Яков. – Только и слышишь: погибли, попали в плен, угнаны в Германию… Ужасно все это… – И помолчав немного, добавил. – Вы не думайте, что я скрываю свое имя. В начале хотел скрыть. Это, правда, не сейчас, а в самом начале, перед первым допросом. Но не повезло мне. Нашелся человек, который узнал меня и выдал мое имя…

– Наш человек и выдал? – спросил Булатов, хотя чувствовал, вопрос прозвучал довольно наивно. Он не мог не знать, что среди такой массы пленных могли оказаться слабые люди и просто предатели.

– Это был уже не человек… – произнес Яков и… замолчал.

– Знаете, с того часа, как вы появились здесь, меня гложет неотвязная мысль… мысль о том, что я вас знаю. Вернее не вас, а вашего отца. Вы очень похожи на товарища Сталина.

– Да. Я его старший сын, – ответил Яков.

Булатов догадывался, что перед ним сын Сталина. Эта догадка укреплялась в нем еще и тем, что он и до этой встречи не раз слышал, что сын Сталина попал в плен, даже видел листовку с портретом Якова, но не верил. Думал, что немцы провоцируют советских солдат, хотят, чтобы они добровольно сдавались им. А оказалось, что сын Верховного Главнокомандующего Советскими Вооруженными Силами действительно в плену. И все-таки Дмитрий был удивлен. Если бы Яков не лежал сейчас рядом с ним, он ни за что не поверил бы в это. Неужели для сына Сталина не нашлось места в каком-нибудь запасном полку, в академии, училище или, на худой конец, в тылу фронта? Неужели нельзя было избежать такой участи для сына такого человека, как Сталин?

Чем больше в голове Булатова возникало таких вопросов, тем больше он сомневался в том, что Сталин мог согласиться на то, чтобы для его сына были созданы какие-то особые условия. Да и сам Яков вряд ли согласился бы прятаться по тылам и искать где легче, где безопаснее.