Читать книгу Лавина - - Страница 9

Сегодня Сталин ночевал на даче. Поднявшись с постели, он прошел в туалетную комнату. Налил в стакан горячей воды, взбил в чашечке мыльную пену и прежде чем поднести кисточку к бороде, посмотрел в зеркало и встретился с усталым, заспанным взглядом человека, которому перевалило уже за шестьдесят. Поднял руку и провел ею по седым волосам, разгладил пышные, но такие же седые усы и остался недоволен собой. Еще недавно в его густой, рыжеватой шевелюре с трудом можно было отыскать седые волосы, да и взгляд был не таким усталым и хмурым, как теперь…

После бритья Сталин вымыл лицо холодной водой, насухо вытерся мохнатым полотенцем, надел куртку с отложным воротником, с которой не расставался вот уже многие годы, накинул на плечи шинель и вышел в сад. Он любил перед «завтраком» походить по песчаным дорожкам и подумать на свежем воздухе. Верховный долго шагал вдоль высоких заборов и думал о том трудном положении, которое сложилось на фронтах.

На одном из поворотов к нему подошел офицер охраны и доложил, что к нему приехал Кипнадзе. Это был свояк Сталина. Тот уже давно просился к нему на прием, но он никак не мог выкроить время для этой встречи. Не до родственников и знакомых было ему теперь. Но когда вчера Поскребышев снова напомнил ему о просьбе Кипнадзе, он решил принять его здесь, на даче.

– Просите, – сказал Сталин и не спеша зашагал к воротам.

Из проходной вышел невысокий пожилой человек и не очень решительно двинулся навстречу Сталину. Иосиф Виссарионович знал его очень давно. До войны встречались довольно часто. Одно время у него, вернее у его жены, жил старший сын Сталина – Яков. Тогда существовала бригадная система обучения, студенты часто собирались у кого-нибудь из товарищей и готовились к занятиям. Яков ходил к друзьям, а к себе, в кремлевскую квартиру не мог пригласить их. Это создавало большие неудобства и угнетало Якова. Выход из положения нашла жена Николая Викторовича: "Пускай Яша переезжает к нам. У нас ему будет лучше. И он будет ходить к ребятам, и они к нему". Так и поступили. Яков, пока учился, жил в семье Кипнадзе, а по выходным дням приезжал домой, к отцу.

Сталин смотрел на Кипнадзе, а тот на Сталина. Он узнавал его и в тоже время не узнавал. Одет он был, как прежде, в ту же полувоенную форму, похожую на одежду рядового солдата. На нем была все та же наглухо застегнутая куртка и шаровары, заправленные в голенища мягких сапог, а на плечи накинута старая видавшая виды, длинная, серая шинель.

– Давно я тебя не видел, Николай Викторович. Живем в одном городе, а встречаемся так редко, словно между нами непроходимые годы, – протягивая гостю руку, заулыбался Сталин. – Как твое здоровье, как чувствует себя жена?

– Что нам сделается? Живем, трудимся. Ты лучше о себе расскажи. На твоих плечах потяжелее лежит груз.

– У всех сейчас плечи ломятся от тяжести войны, – ответил Иосиф Виссарионович и, взяв гостя под руку, повел его в беседку. Сентябрь сорок второго года стоял теплый, и потому он решил здесь, в беседке принять гостя. – Садись, рассказывай.

Сели за дощатый стол, где Сталин по утрам просматривал газеты, а порою и завтракал. Кипнадзе смотрел на осунувшееся, усталое лицо Сталина, на его виски, которые за время войны поседели еще больше, и думал о том, как тяжело приходится сейчас ему и его соратникам. Правда, Николай Викторович вряд ли смог бы припомнить такое время, когда тому было легче. Биография этого неуемного человека чуть ни с малых лет была связана с революционным движением, с непримиримой борьбой, опасностями, тюрьмами и ссылками. Николай Викторович знал Иосифа Джугашвили с юношеских лет, часто спорил с ним по многим вопросам, и потому ему было хорошо известно о том, что тот рано начал всматриваться в окружающий его мир и вскоре понял, что в нем не все устроено так, как хотелось бы. В начале ему казалось, что нет силы, которая могла бы изменить существующее положение. Но оказалось, что есть все-таки такая сила, такие люди, которые ставили перед собой именно такую задачу – перестроить мир, сделать его более справедливым. Этими смельчаками были русские марксисты. И он, пятнадцатилетний мальчик пошел к этим смельчакам, стал в ряда бойцов за новую жизнь. Ни что не сломило его – ни многочисленные аресты, ни тюрьмы, ни ссылки. Он всю жизнь, весь до краев, до последней клеточки, был переполнен борьбой – со всякими оппортунистами и контрреволюцией.

Кипнадзе знал, что Сталин считал себя учеником Ленина. Он, также, как Владимир Ильич, много читал, имел энциклопедические познания. В важнейших вопросах старался докопаться до самого существа, до корня, до их истоков. Людей поверхностных, недостаточно хорошо знающих свое дело, терпеть не мог. Кипнадзе не отрывал глаз от лица Сталина. Он никогда не мог точно сказать какое у Сталина лицо. Иногда ему казалось, что в лице Иосифа Виссарионовича есть что-то львиное, такое, что заставляло его собеседника быть настороже, держаться от него подальше. Порой же в его полуазиатских прищуренных глазах, взгляде, в чертах лица появлялось еле заметное крестьянское лукавство и еще что-то такое, отчего думалось, что он вот-вот рассмеется. Смеялся он нередко и от чистого сердца. Но это, как теперь думал Николай Викторович, было раньше. Сейчас лицо Сталина стало более суровым, в глазах появилась озабоченность и даже грусть.

В беседку принесли завтрак и сухого вина. Когда выпили по бокалу «Цинандали» и закусили, Кипнадзе спросил:

– А как дела на фронте, Иосиф Виссарионович?

– Ты что радио не слушаешь, газет не читаешь?

– И слушаю, и читаю. Но в сводках обо всем не скажешь.

– У нас нет от народа секретов. Сообщаем то, что знаем сами, – недовольным тоном произнес Верховный Главнокомандующий, достал из кармана трубку и закурил.

– Не обижайся, Коба, – как в былые года обратился к нему Кипнадзе. – Видит бог, что я не хотел обидеть тебя. Душа болит… Потому и пришел к тебе, потому и спрашиваю.

– Душа у него болит… – буркнул в усы Сталин и поднялся из-за стола. Заметив, что гость тоже пытается встать, положил руку на его плечо и придержал его, – Сиди, сиди. Наливай и пей. На меня не обращай внимания.

Николай Викторович сел, но к бокалу не притронулся больше, следил за движением Сталина, за тем, как часто он попыхивал трубкой. Сталин так был занят своими мыслями, что Кипнадзе не надеялся на то, что ему ответят на вопрос.

– Ты спрашиваешь: как на фронте?.. – неожиданно заговорил Верховный. – К сожалению, пока ни чем не могу тебя порадовать. Да и чему можно радоваться, когда уже три года в мире бушует война. Фашисты захватили огромную территорию – от Ла-Манша до Волги и от Баренцева моря до главного Кавказского хребта. Почти два миллиона квадратных километров нашей земля находится под сапогом противника. Несмотря на то, что на многих участках наступление немцев нам удалось остановить, положение все же остается напряженным. Под ударом врага оказалась важнейшая водная артерия страны – Волга, последняя коммуникация, связывающая центральные районы с Закавказьем. И на Дальнем Востоке не все ладно. Японцы по-прежнему выжидают удобного момента для удара нам в спину. Поэтому мы вынуждены держать против них значительные силы. Так что, куда ни кинь, везде клин, как говорят в народе. На Дальнем Востоке худо, но и здесь, в центре, не лучше. Войска Гитлера стоят в ста пятидесяти-двухстах километрах от Москвы. Он блокировал Ленинград, подступил к Сталинграду, Новороссийску, Туапсе и Орджоникидзе.

Николай Викторович со всё нарастающей тревогой слушал Сталина, ловил каждое его слово, каждое движение. Ему на минуту подумалось, что даже Сталин заколебался, что он уже не уверен в победе, что гитлеровцы могут взять Ленинград, форсировать Волгу, прорваться к Грозному, Баку, даже захватить Москву и тогда…

– Слушай, Коба, дорогой… – как-то очень тихо, как будто слова застревали у него в горле, с тревогой выдавил из себя Кипнадзе, – Неужели действительно все обстоит так плохо? Неужели даже в этом году немцы не оставили мысль о захвате Москвы?

Сталин сделал вид, что не заметил волнения гостя.

– Москва – их главная цель. Некоторые думают, что основная цель немцев в этом году состоит в том, чтобы занять нефтяные районы Грозного и Баку. Но факты опровергают такое предположение. Факты говорят, что продвижение немцев в сторону нефтяных районов СССР является не главной, а вспомогательной целью. Главная задача Гитлера и его генералов состоит в том, чтобы обойти Москву с востока, отрезать ее от волжского и уральского тыла и потом ударить на Москву. Продвигаясь уже в сторону нефтяных районов, немцы пытались и еще сейчас пытаются отвлечь наши главные резервы на юг и тем ослабить Московское направление, чтобы в удобный момент обойти столицу с фланга, ворваться в нее и тем закончить войну на Востоке.

– А может, ты ошибаешься, Коба?

Сталин остановился и долго, задумчиво смотрел в сад, потом обернулся к гостю и сказал:

– Может и ошибаюсь… Война – сложная штука. Никогда с полной уверенностью нельзя сказать, как именно поступит противник в тот или и иной момент. Очень может быть, что в этом году Гитлер и его генералы ограничатся наступлением на Сталинград и Кавказ. Может быть, они строят свои расчеты на том, что с потерей Донбасса и Кавказской нефти они ослабят Советский Союз и обеспечат себе возможность успешно продолжать войну. Не исключено и то, что Гитлер надеется после прорыва его войск в Закавказье, нарушить нашу связь с зарубежными странами и втянуть Турцию в войну против нас. Но… прежде чем гитлеровские стратеги преодолеют наши горные хребты и доберутся до Закавказья – много воды утечет. А Москва, вот она, близко. Москва политический, организационный и промышленный центр страны. Вот этот центр и мечтает захватить Гитлер.

Слова Верховного Главнокомандующего тяжелым молотом обрушивались на сознание гостя, и он под этими сокрушающими ударами опускал голову все ниже и ниже. Ему казалось, что из такого положения уже нет выхода, что это конец, что немецко-фашистские войска в конце концов добьются своего, одержат такую же победу, как они одержали на Западе…

Кипнадзе не понимал Сталина. Сообщая о крайне трудном положении, сложившемся на фронтах, он ничего не говорил о том, как Советское верховное командование собирается выходить из такого положения. Это было непонятно. Сталин не такой человек, чтобы ограничиваться только оценкой обстановки. Неужели он в душе уже смирился с таким положением, потерял веру в победу советского оружия? Но ведь у Кобы железная воля и твердая рука. Он человек действия и не новичок в борьбе с врагами. В Гражданскую войну были моменты ничуть не легче, чем теперь. Он помнит то трудное время, когда в Москве вспыхнуло левоэсеровское восстание, на востоке изменил Муравьев, на Урале англо-французские империалисты организовали мятеж чехословацкого корпуса, в Поволжье вспыхнули левоэсеровские мятежи, в Мурманске высадился английский десант. Республика оказалась отрезанной от Украинского и Сибирского хлеба. Оставался только один район, откуда можно было добывать хлеб – юго-восток, Поволжье и Северный Кавказ, дорога от которых пролегла по Волге через Царицын. Если бы враги взяли этот город, то Республика оказалась бы отрезанной от последних хлебных районов и от Бакинской нефти. Белые объединили бы донскую контрреволюцию с Колчаком, взбунтовавшимся Чехословацким корпусом и общим фронтом двинулись бы на Москву. И в этот критический момент Центральный комитет партии направил в Царицын в качестве общего руководителя на юге России Сталина.

Однажды, на юге, Кипнадзе был приглашен к Сталину. Гости уже собрались в саду, а хозяин задержался в доме с какими-то иностранцами. Разговор шел о революции, о Ленине, потом перебросился на Гражданскую войну, на положение в Царицыне в те годы.

Из рассказа Ворошилова он понял, что с появлением Сталина в Царицыне, до предела расстроенные, постоянно пробуксовывающие хозяйственные и военные аппараты начали работать все лучше и лучше. Город был очищен от белогвардейских заговорщиков, эшелоны с зерном потянулись в голодающие столицы Республики, революционные войска стали лучше снабжаться продовольствием и боеприпасами, лучше пошли дела и на фронте. Железная воля и прозорливость этого неуемного человека отстояли Царицын и не дали белым прорваться на Москву.

«В эти годы Сталин был в самой гуще событий, – рассказывал Ворошилов. – Ленин посылал его на самые трудные и, казалось бы, безнадежные фронты. За два года Сталин вместе с другими товарищами побывал: на Царицынском, Пермском, Петроградском (при первом наступлении Юденича), на западном (Смоленском), Южном против Деникина, опять на Польском (Житомирском), опять на Южном – против Врангеля.

Там, где в силу ряда причин создавалась смертельная опасность для Красной Армии, где продвижение армий контрреволюции и интервенции грозило самому существованию Советской власти, туда посылали Сталина, и всюду он действовал энергично, решительно. Он не знал, что такое покой, отдых, он весь был в кипучей работе, брал в свои твердые руки руководство. Он ломал все устаревшее, мешающее революции, был беспощаден к врагам, маловерам и паникерам и – создавал перелом, оздоровлял обстановку и в конце концов добивался победы». А что же случилось теперь? Неужели у него иссякла прежняя энергия, притупился ум и он опустил руки?..

– Так что же нам делать, Коба?.. – после долгого молчания, произнес потрясенный Кипнадзе. – Ведь если Гитлер победит, если страну заполонят фашисты, то это… это же конец.

Сталин в это время стоял у барьера беседки и смотрел в сад. Услышав эти слова, он резко обернулся и, сощурившись, посмотрел на Николая Викторовича такими глазами, что тот внутренне вздрогнул, ему показалось, что именно сейчас Сталин был похож на разъяренного льва. Выхватив изо рта трубку и словно дуло пистолета, направив чубук прямо в грудь гостя, он, мягко ступая по дощатому полу беседки, грозно надвигался на него.

– Ко-не-ец?! – каким-то не знакомым, даже шипящим голосом спросил Сталин. – Если ты при мне еще раз повторишь это слово, я тебя… Я задушу тебя своими руками.

Кипнадзе отказывался понимать своего старого товарища. Он только что нарисовал довольно мрачную картину, а когда ему сказали, что это может плохо кончиться, рассвирепел так, что готов убить человека.

– Ну, хорошо, Коба. Пускай я не прав, может, я сказал глупость. Но ты же сам утверждаешь, что положение действительно плохое? Ведь надо же что-то делать.

– А кто говорит, что надо сидеть, сложа руки? – уже спокойнее ответил Сталин и, прищурившись, с еле заметной лукавинкой добавил: – Делаем кое-что.

Эго мало утешило Николая Викторовича. Но большего Сталин не мог сказать ему. Две недели назад Ставка, оценив создавшуюся обстановку, приняла решение провести в зиму сорок второго – сорок третьего годов целую систему наступательных операций на огромном фронте от Ладожского озера до предгорий Главного Кавказского хребта, в том числе – контрнаступление против Сталинградской группировки врага. На фронтах шла напряженная работа. Все больше выпускалось новых самолетов и танков, орудий и реактивных минометов. По ночам к фронту подтягивались резервы, готовились к новым решающим боям. Но разве обо всем этом можно было говорить с таким человеком, как Кипнадзе?

– Скучный ты человек, Николай, – вдруг, улыбаясь, произнес Сталин и подсел к столу. – Сколько времени не виделись с тобой, а ты вместо того, чтобы произносить хорошие тосты, за душу меня трясешь. Ты стал каким-то нетерпеливым и нервным. Ничего не хочешь признавать. Тебе вынь да положь победу. А победа, что жар-птица. Сразу не дается в руки. Много воды утечет, пока человек поймает её.

– Что ты говоришь, Коба? Что ты говоришь?! Разве я против? Я готов и потерпеть. Но очень хочется, чтобы тот человек, о котором ты только что говорил, поймал, наконец, эту самую жар-птицу.

– Если человек очень захочет – обязательно поймает – уклончиво ответил Сталин и как бы спохватился. – Слушай, Николай, оказывается, я стал плохим хозяином. Занимаю тебя разговорами, даже кричу на тебя, а про угощение совсем забыл. Или старею, или жадность начинает меня одолевать. Бери бокал, и давай выпьем.

– Давай. Выпьем за то, чтобы наш «охотник», как можно скорее настиг свою жар-птицу.

Сталин молча пригубил свой бокал и снова взялся за трубку.

– Коба… Я давно хотел спросить тебя… – снова начал Кипнадзе. – Что тебе известно о Якове? Я слышал, что он в начале войны попал в плен. Не удалось тебе узнать что-нибудь новое? Может есть какая-нибудь возможность выручить его?

– Нет, Николай… Такой возможности у меня нет… – угрюмо ответил Иосиф Виссарионович и поднялся на ноги, снова зашагал по дощатому полу беседки. – Хорошо бы, конечно, выручить его, но не это главное.

– Ка-ак? – поразился гость. – Как ты можешь говорить такое? Яков же твой сын!

– Ты не понял меня. Если бы у меня была возможность. Я бы вырвал его из рук Гитлера. И не только его. Тысячи наших сыновей и дочерей томятся сейчас в фашистской неволе. И всем им нужна наша помощь… Но я говорю о другом. О том, чтобы наши сыновья и братья не пали духом в фашистской неволе, чтобы они, если придется, приняли любую казнь и даже пошли на смерть, но не склонили бы головы перед врагом, не предали свою Родину.

– Как ты можешь сомневаться в своем родном сыне?

– Я не сомневаюсь, я только молю бога, чтобы у него хватило сил пройти сквозь все муки и остаться человеком. Живым или мертвым, но человеком.