Читать книгу Лавина - - Страница 2

В распахнутые ворота лагеря, словно в зевластую пасть гигантского удава, медленно втягивалась длинная колонна изможденных людей, одетых в разномастное обмундирование. На одних из них были шинели немецких солдат времен первой мировой войны, на других – выгоревшие, рваные красноармейские гимнастерки и пилотки; на третьих – кителя мышиного цвета, с накладными карманами.

Пленных встречали эсэсовцы. Они стояли права и слева от колонны, у массивных железобетонных косяков, и с пристальным вниманием всматривались в костлявые лица своих подопечных. Каждый из них на ременном поводке с трудом удерживал овчарку, которая готова была в любую минуту броситься на пленных и рвать их в клочья.

– Шнелль! Темпо, темпо! – то и дело раздавались грозные окрики конвойных и лай овчарок.

Весь день палило солнце. Обливаясь потом, изнемогая от жары, люди с раннего утра до позднего вечера работали в каменоломнях и так устали, что при всем желании не могли двигаться быстрее. Они с большим трудом переставляли ноги и, казалось, не обращали никакого внимания ни на грозные окрики охранников, ни на рычание собак, ни на пулеметы, направленные на них с вышек.

В середине колонны шагал высокий человек, со шрамом на лице. Он был такой же худой и костлявый, как и другие, но держался бодрее, хотя эта «бодрость» давалась ему не легко. Шел он, не опуская головы. Шагал так, как ходил когда-то у себя на родине. При случае старался поддержать товарищей шуткой, добрым словом, а то и подставить им плечо, дать отдохнуть ослабевшим. Несмотря на это, люди к нему относились как-то настороженно, и Булатов это чувствовал, но никак не мог понять, что является источником такой настороженности, такого недоверия к нему. Конечно, за те коротких два месяца, в течение которых он находился в этом лагере, люди не могли узнать его как следует. И всё-таки, было как-то не по себе, когда товарищи по несчастью, при его приближении к ним, вдруг умолкали или переводили разговор на другую тему. Больше того, с некоторых пор он стал замечать, что порою за ним следят. Достаточно было ему подойти к какому-нибудь немцу или полицаю (по их же приказанию), как тут же это становилось известно всем обитателям десятого барака. Не раз он слышал за своей спиной шепот: «А этот «старик» сука. Видал, как он с фрицами якшается?..» Сперва Дмитрию казалось, что кличка «старик» относится к кому-то другому, а потом убедился, что именно его и прозвали «стариком». Булатову к этому времени не исполнилось и 33 лет, а вот, поди ж ты, кличка «старик» присохла к нему, словно короста.

Правда, не все так настороженно относились к нему. Были и такие, которые сами тянулись к нему. И даже намекали о том, нельзя ли организовать побег из лагеря. Булатов отмалчивался, но так, что всем было ясно: он за побег.

Шагая рядом с товарищами, Булатов еще издали начал всматриваться в приземистое двухэтажное кирпичное сооружение, которое, словно короной было увенчано сторожевой башней. В середину этого необычного строения, как в крепостную стену, были врублены массивные металлические ворота. Он знал, что на втором этаже этого здания размещались канцелярия, следственные комнаты и помещения охраны. От ворот в обе стороны, параллельно друг другу, тянулись три высоких забора из колючей проволоки, через которую был пропущен ток высокого напряжения.

Дмитрий Степанович ежедневно видел это конусообразное, ступенчатое строение и все-таки не мог без удивления смотреть на него. И само это здание, и высокие заборы, обнесенные неприступными рвами, были сделаны так крепко, так основательно и охватывали такую огромную территорию, будто фашисты намеревались согнать сюда население всего мира и заточить его здесь навечно.

Выйдя из ворот, колонна ступила на булыжную площадь, посреди которой, словно голго́фа, возвышалась дощатая площадка с огромной почерневшей от времени «Г»-образной виселицей. С её перекладины были опущены три пеньковых петли. Утром и вечером пленных проводили мимо этой своеобразной трибуны. Здесь же, на площади, при необходимости выстраивали четырехугольником всех заключенных лагеря. Выстраивали так, чтобы виселица оказалась в самом центре и словно божья кара нависала над ними. С дощатого помоста агитаторы Геббельса часто произносили речи, прославляющие «великую Германию» и «великого Фюрера». Отсюда же эсэсовцы зачитывали короткие приговоры и здесь же эти приговоры приводились в исполнение. Летом казненным полагалось висеть двенадцать часов, зимой – трое суток. По истечении этого времени, трупы снимали с виселицы и отправляли в печи крематория.

Оставив площадь позади, колонна, стуча деревянными колодками по булыжной мостовой, прошла по неширокой улице, пролегающей между двумя рядами приземистых бараков, и остановилась. Здесь охранники еще раз тщательно пересчитали людей и распустили. Булатов направился ко входу в помещение, но, заметив, что рядом нет товарища, повернул назад. Возле дощатой стены барака, прямо на земле, сидел молодой, но крайне изнуренный человек, со светлыми, давно не чесаными волосами и курносым мальчишеским носом. Это был лейтенант Сыроваткин.

– Ты что, Семен?

Тот с трудом поднял голову и затуманенными глазами посмотрел на Булатова.

– А черт его знает. Голова кружится что-то и ноги… совсем отказали, проклятые.

– Ничего, ничего. Ты только духом не падай, – беря его под мышки, ободряюще произнес Булатов. – А ну-ка поднимайся. Во-от та-ак. А теперь пошли…

Вместе с Сыроваткиным, Булатов дошел до входа в барак, по узкому полутемному коридору добрел до того места, которое они на нижних нарах, уложил его на соломенный матрац.

– Ну, вот и хорошо. Лежи, пока я схожу за баландой.

– Идите… – с трудом выдавил из себя лейтенант. – И я при случае выручу вас когда-нибудь.

– Ладно, помолчи лучше, а то наговоришь еще больше глупостей.

Булатов ушел, а Сыроваткин лежал с закрытыми глазами и думал, что ему, наверное, не выбраться живым из этого проклятого лагеря, не увидеть родной Пугачев и старенькую маму, которая осталась совсем одна. Отец погиб вначале сорок второго года, где-то под Калининым, а он, лейтенант Сыроваткин, оказался в плену у немцев…

Его размышления прервал Булатов. Он появился с двумя котелками мутной баланды, сваренной из кормовой свеклы и крохотным кусочком черного, как грязь, эрзацхлеба.

– Вставай, бездельник, – пошутил Булатов, подавая котелок Сыроваткину. – Подкрепись немного.

Баланда пахла отвратительно, но надо было есть. Другой пищи неоткуда было достать. Выпив несколько глотков мутной картофельно-свеколькной жидкости и откусив пару кусочков хлеба, Булатов отставил котелок в сторону. И, заметив, что сосед не ест, спросил:

– А ты? Почему не ешь? Ешь. Отбивных не будет.

Сыроваткин не прикоснулся к еде.

– Не могу.

– Ну, хорошо, отдохни немного, а потом поешь.

– Ладно… – задумчиво отозвался Семен. Он лежал здесь, на этом соломенном матраце, среди военнопленных, а мысли его витали где-то там, в далеком Заволжье, над родным городом, над рекой Большой Иргиз.

– О чем задумался, сосед? – спросил Булатов.

Семену не хотелось говорить, открывать свою душу перед другим человеком. Потом все-таки не выдержал, заговорил.

– О чем может думать человек в нашем положении… Вспомнил свою саратовщину, родной Пугачев и маму…

Чем больше говорил Семен, тем больше теплел его голос, тем светлее и радостнее делалось лицо. Он уже не мог рассказывать лежа. Повернувшись лицом к Дмитрию и подперев голову левой рукой, он стал расхваливать свой город.

– Вы знаете, в давние времена, еще когда на месте нынешнего города была слобода мечетная, в ней жил Емельян Пугачев. Кажется, это было в 1835 году. Потом слободу переименовали в город Николаевск, а после революции – в Пугачев, в честь Емельяна Пугачева. Но это не все. Шестьдесят лет назад в нашем городе родился Алексей Толстой. Да что Толстой. В Пугачеве Василий Иванович Чапаев начал создавать свою знаменитую дивизию. Потому в городе и организован Дом-музей Чапаева. Рядом с нашим городом протекает Большой Иргиз. Речка не очень широкая, но у нее такие зеленые берега, такая она вся светлая, чистая и игривая, что пугачевцы готовы дневать и ночевать на ее берегах. Весной она делалась многоводной, широкой и тогда мы ходили в далекие походы, устраивали на ней соревнования по гребле. Мы с моим другом, Анатолием Апраксиным, дважды выигрывали первые места, а потом… распалась наша «пара».

– Почему?

– Да так… – неопределенно ответил Сыроваткин и снова опустил голову на подушку.

Ему неприятно было вспоминать о тех днях. Как только он вспоминал о родных местах, о соревнованиях по гребле, так тут же перед глазами возникал образ Анатолия, а рядом – лицо Тамары Березкиной. Ей очень шла эта фамилия. Она была такая тоненькая, нежная и такая светлая, пышноволосая, что и впрямь была похожа на молодую березку. Ее так и называли во Второй средней школе – Березка. Семен был влюблен в нее еще с шестого класса. Да и Тамара отвечала ему взаимностью. Так, во всяком случае, ему казалось. Они с ней всегда были вместе – катались по Большому Иргизу на лодке, ходили в кино, на танцплощадку, которая находилась за рекой, в городском парке.

Вместе с ними, почти всегда, был и Анатолий. С Анатолием они учились в одном классе, готовили вместе уроки, участвовали в соревнованиях по гребле. Он очень уважал Анатолия. Делился с ним своими мыслями, всем самым сокровенным. Ему первому он сказал, что любит Березку, что хочет жениться на ней. Анатолий выслушал его со вниманием, даже, как показалось, радовался его счастью. Он так и сказал: «Счастливый ты, Сеня. Я рад за тебя». А через две недели после этого разговора Семен узнал, что Анатолий и Березка ходили вместе в кино. Потом их видели на Большом Иргизе. Они катались на лодке.

Семен никак не мог понять, почему Тамара или Анатолий не сказали ему о том, что они собираются пойти в кино или поехать на лодке по Иргизу. Они же всегда были вместе, всегда сообщали друг другу о своих планах, приглашали один одного на любое мероприятие. Чтобы как-то разобраться в этом, Семен пригласил Тамару поехать за город на велосипедах. Он надеялся на этой прогулке откровенно поговорить с ней. В назначенный час Семен подъехал к плотине и стал поджидать Березку. Он был уверен, что она придет одна. Но появились они вдвоем, на двух велосипедах. Пока ехали к роще, Семену не удалось поговорить с Тамарой, а на месте, когда расположились на полянке, он, улучив момент, спросил её:

– Почему ты мне не сказала, что собираешься поехать с Анатолием на лодке?

Она опустила голову и ничего не ответила. В эту минуту к ним подошел Толя и, догадавшись о чем шла речь между Сыроваткиным и Тамарой, ответил за неё:

– Ты не сердись, Сеня, но… так получилось, что мы с Березкой полюбили друг друга!

Семен отказывался верить словам Анатолия.

– Это неправда… – возразил Сыроваткин и чтобы окончательно убедиться в своей правоте, обернулся к Тамаре и в упор, глядя ей в глаза, спросил: – Это же неправда, Березка? Скажи, что Толя сказал неправду.

Опустив голову, Тамара долго хранила молчание, а потом, все так же, не поднимая головы, тихо произнесла:

– Это правда, Сеня…

Сыроваткин был потрясен. Люди, которых он беззаветно любил, которым верил и за которых готов был пойти на любые жертвы, отдать за них даже жизнь, предали его. Он больше не мог оставаться рядом с ними. Вскочив на велосипед, Семен умчался назад, в город. Возвратившись домой, забился в свою маленькую, угловую комнату и до следующего утра не выходил из нее. Отказался от обеда и ужина. Среди ночи к нему зашла мать, села на его неразобранную кровать и долго сидела, опустив голову. Она догадывалась, что над сыном нависла беда. Семен ей пока не говорил ничего, но мать сердцем почувствовала, что с сыном что-то не ладно. Она уже давно подмечала, что когда молодежь собиралась вместе, то Анатолий смотрел на Тамару влюбленными глазами да и та не спускала с него глаз. Подмечала это многозначительные взгляды и знала, что добром это не кончится. Посидев с полчаса в комнате сына, она, как умела, стала успокаивать его. А он, забившись в угол дивана и обняв, подтянутые к подбородку, колени, угрюмо смотрел в одну точку и отзывался на ее слова. Потом, уже перед рассветом, он с болью в сердце спросил:

– Как же так, мама?.. Как же так?.. Разве человек может предать друга или изменить тому, который любил его?

– Жизнь, сынок, сложная штука… – с горечью произнесла женщина.

– Но как же так? Как после этого можно верить людям?

– Надо верить, сынок, надо. Не все на свете такие, как твой Анатолий и твоя Тамара. Не все… Без веры в людей нельзя жить. Без веры пропадешь, Сеня.

Семен и сам знал, что не все люди такие, как Анатолий и Березка. Сотни, тысячи, а может быть и миллионы людей поступают не так, как Анатолий и Березка, что у них другие понятия о жизни, о любви и дружбе. И все-таки после этого рокового случая Семен все чаще и чаще стал задумываться над такими словами, как «верность», «добро» и «зло». И чем больше он думал над этими понятиями, тем больше менялось его отношение к людям. Он уже очень редко да и то не до конца открывал свою душу людям, не всему верил, что ему говорили. Все это привело в конце концов к тому, что он стал каким-то недоверчивым и не в меру подозрительным.

Особенно это черта его характера развилась здесь, в лагере, где некоторые пленные для того, чтобы получить лишний кусок хлеба, чтобы выжить, шли к немцам на службу и выполняли их гнусные задания. Сыроваткин теперь никому не верил. Не верил даже Дмитрию Булатову, с которым жил и работал бок о бок. Порой ему казалось, что Булатов порядочный командир. Он знал, что этот человек всегда старался помочь товарищу в трудную минуту. Если бы не Булатов, застрелили бы его сегодня эсэсовец. Убил бы за то, что он никак не мог поднять большой камень. Немец думал, что он, хевтлинг Сыроваткин, симулирует. И вот в эту критическую минуту Булатов выручил его. Подошел, и ни слова не говоря, поднял этот злосчастный камень и понес. После этого фашист отцепился от него. Семен мог бы привести еще немало примеров, доказывающих, что Булатов настоящий товарищ. Если ему удавалось достать где-нибудь лишнюю корку хлеба или щепотку махорки, он обязательно делился с ним. «И все-таки, что связывает Булатова с тем немцем?.. – нет, нет да и спрашивал себя Сыроваткин. – Почему он якшается с этим фашистом?»

Этот вопрос давно мучил Семена. Нет, в самом деле. В лагере – тысячи пленных, в том числе и русских. И вот ни с кем этот немец не сошелся, а с Дмитрием Булатовым сблизился так, будто знал его давно. А откуда они могли знать друг друга, когда Булатова совсем недавно перевели в этот лагерь? Уж не заигрывает ли полковник с фашистом, а тот, пользуясь его слабостью, выведывает у него обо всем, что делается в бараке.

Возможно, это была дикая мысль, но она пришла в голову Семена не сейчас и не случайно. Он уже больше месяц присматривался к Булатову. Присматривались к нему и другие. Присматривались потому, что Булатов с самого начала понравился им и вдруг… Это знакомство! Однажды Сыроваткин, не удержавшись, спросил Булатова, откуда он знает того немца? Булатов смутился. Так, во всяком случа, показалось Сыроваткину. Потом, когда Семен повторил свой вопрос, тот ответил как-то неопределенно. Нет, Семен, конечно, догадывался, что в лагере есть люди, которые связаны с немецким подпольем. Тем более, что западная «стена» лагеря примыкала к блоку, в котором содержались немецкие политзаключенные. И если бы Булатов был подпольщиком, то он не стал бы делиться с ним всем тем, что знал сам. Но Семен был уверен, что Булатов к подполью не имел никакого отношения. Не имел потому, что он прибыл в лагерь всего два месяца назад, и руководители подполья не присмотрелись к нему, как следует. Во всяком случае, он, Семен Сыроваткин, если бы руководил подпольной организацией, воздержался бы привлекать такого человека к работе, а тем более после того, как его уже несколько раз видели рядом с этим немцем.

Пока эти мысли проносились в голове Сыроваткина, Булатов сходил к умывальнику и вымыл котелок. Возвратившись назад, он тоже растянулся на своем ложе и как только закрыл глаза, так словно провалился в бездонную яму.

Дмитрий спал очень неспокойно – хмурил брови, скрипел зубами и выкрикивал во сне какие-то команды. Может быть, это были те распоряжения, которые он отдавал в том последнем, самом последнем бою? Может быть…

… После того, как в двадцатых числах сентября сорок первого года Булатов был тяжело ранен, его доставили в армейский госпиталь, где работала Марина. В те дни Дмитрий думал, что там, рядом с любимой женщиной, он будет находиться до тех пор, пока не зарубцуются его раны. Но на деле вышло совсем не так, как ему хотелось. Как только врачи признали его транспортабельным, тут же эвакуировали во Фронтовой госпиталь.

Перед отправкой Марина целую ночь просидела возле его постели. Она почти не говорила с ним. Держала на коленях его ослабевшую руку, поглаживала ее нежными пальцами и неотрывно, с грустью смотрела на него. Смотрела так, словно навеки прощалась с ним. Не отводил от нее глаз и Дмитрий. Он любил смотреть на ее пышные волосы, на густые брови, вороньими крыльями распростертые над большими голубыми глазами.

– Что с тобой происходит, Маринушка? – неожиданно для нее, спросил Дмитрий. – Откуда в твоем взгляде столько грусти?!

В ту минуту Марина уклонилась от прямого ответа. А перед рассветом она вдруг сказала:

– Почему мы такие несчастные, Дима?

– Несчастные?.. Что касается меня, то я очень даже счастлив. Пока мы вместе – я самый счастливый человек на свете.

– «Вместе…» мы бываем вместе только тогда, кода ты попадаешь в госпиталь. Нет, Дима, счастье обходит нас стороной так старательно, будто мы прокаженные.

После этих нерадостных слов она долго молчала. Потом заговорила снова.

– Ты знаешь, Дима, мне кажется, что эта наша последняя встреча, что мы никогда больше не увидимся…

– Ну, что ты говоришь? – возразил Дмитрий. – Как это не увидимся?

– Нет, ты не спорь со мной. Я знаю… сердцем чувствую, что вижу тебя в последний раз.

Булатов пытался разубедить ее, говорил, что если их, наконец, судьба свела вместе, если им удалось выбраться из такого пекла, которое было под Киевом и Лохницей, то теперь, когда немцы, наконец, остановлены и фронт более или менее стабилизировался, с ними ничего не может случиться. Марина молча слушала его, порой даже поддакивала. В конце концов ему показалось, что он сумел разубедить ее, смог развеять все страхи. Но в поезде она снова заговорила о том, что это их последняя встреча.

– Успокойся, пожалуйста. Работай и не думай больше ни о чем. Как только смогу, я сразу же напишу тебе.

– Не знаю, застанет ли меня твое письмо…

– А почему оно может тебя не застать? – встревожился Дмитрий.

– Я сегодня была у начальника и просила его отправить меня в какой-нибудь другой госпиталь, медсанбат или даже в санитарную роту. Я не могу оставаться здесь больше… Рядом с моим бывшим мужем, Михаилом. Не могу.

– Я понимаю тебя… Но зачем же доходить до крайности? Ты хороший хирург и тебя с радостью возьмут в другой госпиталь…

Больше они ничего не успели сказать друг другу. Паровоз дал гудок и состав, лязгнув буферами, тронулся. Марина быстро наклонилась и нему и стала порывиста, с каким-то исступлением осыпать его поцелуями.

– Иди, опоздаешь, иди… – торопил ее Булатов. – Иди, любимая…

– До свидания, милый… Выздоравливай скорей и чаще пиши.

– Иди, все будет хорошо, иди.

Поезд ускорил ход. Марина последний раз поцеловала его в губы, вытерла кулачком выкатившиеся из глаз слезы и ринулась к выходу. На ходу выскочила из вагона и стала махать ему платком, Дмитрий не мог этого видеть, но ему сказала об этом пожилая сестра, которая стояла возле открытого окна.

– Помашите ей, сестра, помашите… – попросил Дмитрий.

Та стала махать рукой в ответ Марине. Поезд отошел от станции уже далеко, а сестра все не отходила от окна.

– Стоит еще? – спросил Дмитрий.

– А то как же. Теперь будет махать до тех пор, пока не скроемся с глаз, – сказала она в ответ и, вздохнув, многозначительно добавила: – жен-щи-на…

Пока Булатов лечился, его дивизия пополнялась личным составом, техникой и готовилась к новым боям. Он возвратился из госпиталя в конце декабря, а в январе сорок второго года, дивизия уже была введена в бой в районе Славянска.

Здесь шли тяжелые бои. Первые две недели части, хоть и медленно, но продвигались вперед, а затем оказались отрезанными от соседей. Несколько дней дивизия билась в полном окружении, потом получила приказ пробиваться на Восток.

Из кольца немецкого окружения прорывались ночью, по заснеженному льду реки. Подразделения торопились туда, где полк Наливайко готов был в назначенное время внезапно атаковать гитлеровцев, прорвать кольцо окружения и тем проложить дорогу остальным частям.

Полковник Булатов шел с ядром дивизии и все время настороженно посматривал то влево, то вправо. Хотя и с одной и с другой стороны параллельно колонне, двигались боковые охранения, его ни на минуту не покидало беспокойство. Ему все время казалось, что гитлеровцы хорошо видят его людей и вот-вот ударят с флангов, отсекут ядро дивизии от передовых подразделений.

Успокоился он только тогда, когда повалил густой, лохматый снег и совсем скрыл его бойцов от постороннего глаза. «Теперь все пойдет хорошо. Только бы у Наливайко получилось, как надо…»

Впереди, примерно в километре от того места, где находился Булатов, вдруг одновременно застрочили пулеметы, стали взрываться гранаты.

Это пошли на прорыв головные батальоны. В ту же минуту слева и справа, словно испуганные кем-то голуби, высоко в ночное небо, взметнулись сотни ракет, осветили русло и берега реки холодным, бледно-кровавым светом. Вслед за этим сзади по всему внешнему обводу «кольца» хрипло и беспорядочно залаяли крупнокалиберные немецкие пулеметы.

Бойцы ускорили шаг. Не отставал от них и Булатов. До места прорыва оставалось уже каких-нибудь триста-четыреста метров, и тут с левого берега по колонне полоснул луч прожектора и из непроницаемого снежного вихря, словно из бурлящего океана, выхватил колонну советских бойцов. Вслед за этим в глубине немецкой обороны раздались орудийные выстрелы. С противным, все нарастающим визгом над головой проносились снаряды. Некоторые из них со страшным грохотом обрушивались на лед, разбрызгивали по сторонам осколки металла, куски льда и поднимали вверх целые водяные смерчи, которые тут же всей своей холодной, ледяной массой, с шумом обрушивались на людей.

Комдив в эти короткие минуты видел встревоженные лица бойцов, проходивших мимо него. Всё ниже пригибаясь к снежному покрову и ускоряя шаг, они то и дело оборачивались испуганными глазами смотрели в его сторону. В этих взглядах Дмитрий угадывал один и тот же вопрос: «Что делать, комдив? Как быть?.. Перебьют ведь. Всех до одного перебьют!!»

Вскоре Булатову донесли, что на флангах появилась немецкая пехота. Было ясно, что наседая с двух сторон, гитлеровцы пытались расколоть колонну на мелкие группы и уничтожить ее по частям.

– Ускорить движение! Огонь по противнику вести с ходу!! – распорядился Булатов.

Колонна двигалась словно в огненном мешке, с трех сторон наседали немцы на ощетинившиеся огнем подразделения советских войск. «Ничего, отобьемся… Теперь отобьемся!..» – думал Дмитрий. В это время невдалеке разорвался тяжелый снаряд. В то же мгновение на Булатова обрушился целый столб ледяной воды и сбросил его в полынью.

– Камарада полковник! Камарада!.. – не своим голосом закричал насмерть перепуганный Альфонсо.

– Здесь я… Что ты кричишь, как зарезанный?.. – ответил Булатов. Альфонсо подал ему руку, помог выбраться на лед.

Булатов попробовал переступить с ноги на ногу, но не смог. Страшно ломило в коленном суставе, видно при падении он сильно ушиб правую ногу.

– Фу ты, черт! И надо же такому случиться.

Булатов с помощью ординара медленно двигался вперед по глубокому снегу и чем дальше, тем больше чувствовал, как все его тело сковывалось льдом. Полы шинели, болтаясь в ногах, шуршали как листы железа.

А огонь все усиливался. Уже невозможно было определить, что делалось на флангах, спереди и сзади. Всюду шел бой.

– Надо торопиться, комарада полковник, а то отстанем, – с тревогой посматривая вперед, сказал Альфонсо.

– Ничего. Позади нас действует группа прикрытия.

– Группа? – удивленно спросил Альфонсо. – Какой группа? Вы посмотрите назад.

Оказывается, пока они с ординарцем возились возле этой злосчастной полыньи и медленно брели вперед, немцы почти вплотную подошли к ним сзади. «Но где же пулеметчики? Где вся группа прикрытия?..» – подумал Булатов и только тут увидел Старшинова. Он под прикрытием пулемета Проскурина отбежал метров на десять назад и, упав на снег, открыл огонь. После этого стал оттягиваться Проскурин со своим напарником. «Молодцы, ребята! Грамотно воюют», – невольно залюбовался ими Булатов. И тут он заметил, что Старшинов во время новой перебежки зашатался, выпустил из рук пулемет и лицом вниз упал на снег. «Где же его напарник?» – мысленно задал себе вопрос комдив. – «Надо остановить немцев. Обязательно остановить, а то они настигнут наших и может…»

– Альфонсо, к пулемету! – крикнул он ординарцу и сам, преодолевая боль в ноге, хромая, бросился туда, где лежал Старшинов. Подобрав пулемет, он короткими очередями стал стрелять по немцам.

За эти несколько минут, пока он вел огонь, Альфонсо снял со Старшинова вещевой мешок с запасными дисками и поднес его к пулемету. Теперь можно было стрелять, не опасаясь, что кончатся патроны.

Ведя огонь по немцам, Булатов то и дело оглядывался назад, и насколько это было возможно вслушивался в звуки удаляющегося боя. «Ну, значит, все. Проскочили наши», – с удовлетворением думал он о том, что его частям все же удалось вырваться из кольца окружения. «Теперь все будет в порядке».

– Карамада полковник, надо уходить! – прямо в ухо комдиву кричал Альфонсо.

– Нельзя! Если уйдем, гитлеровцы настигнут колонну и тогда все может сорваться!

В это время сквозь снежную пургу, словно привидение, вынырнул Проскурин. Ведя огонь по наседающим гитлеровцам, он на секунду обернулся и крикнул, стараясь пересилить завывание ветра:

– Альфонсо! Уводи комдива! Скорей!.. Нас обходят.

– Камарада полковник!..

– Гранаты есть у нас? – не отрываясь от пулемета, спросил Булатов.

– Есть.

– Бросай! Следи, чтобы нас не обошли сзади!!! – приказал комдив, продолжая стрелять.

Альфонсо выхватил из вещевого мешка гранаты и стал метать в гитлеровцев, пытавшихся зайти им в тыл. В это время слева, из снежного месива появились несколько гитлеровцев и сходу бросились на ординарца.

– Товарищ полковник!.. Това… – только и успел произнести Альфонсо. От сильного удара его голова закружилась, и он медленно стал оседать на снег.

Булатов обернулся и, увидев гитлеровцев, с пулеметом в руках вскочил на ноги. Полоснул по ним длинной, огненной очередью. Раз!.. Другой!.. И тут почувствовал, как сзади сразу несколько человек навалилось на него, пытаясь отобрать пулемет и сбить его с ног. Комдив резко развернул плечами и сбросил с себя немецких солдат. Но на него тут же набросились другие, стали заламывать ему руки.

– Проскурин, ко мне!.. – закричал Булатов, не ведая, что тот тоже врукопашную сошелся с врагами.

– Я здесь, товарищ полковник!.. Держитесь!.. Прокладывая путь к комдиву, кричал Проскурин. Стрелять было уже нельзя. Немцы и русские перемешались. В ход пошли ножевые штыки и приклады.

Отбиваясь от гитлеровцев, Булатов на какую-то долю секунды, как при вспышке молнии, увидел Проскурина. Тот сквозь разъяренную толпу гитлеровцев, словно через непроходимый бурелом, пробивался к нему.

"Ах, молодец парень!.. Какой же ты молодец!.. Славно воюешь, славно!..» – восхищался Булатов бойцом, но сам он уже заметно сдавал, не мог сопротивляться по-настоящему. В эту минуту он снова увидел Проскурина. В его руке был пулемет.

– Стреляй, Роман!.. По мне стреляй!.. – что было силы, крикнул комдив. – Стреляй, я тебе приказываю!!!