Читать книгу Горькая рябина (роман) - - Страница 10

Хорол от Москвы далеко. Но и в эту, занесенную ранними снегами, такими ранними, что и столетние старики не помнят такого, степную полтавскую глухомань занесли северо-восточные ветры тлетворный дух смрада и окалины горящей крупповской стали и покрасневших от обильно пролитой крови горящих подмосковных снегов. А там, в пекле яростного свирепого сражения лютые метели длинными колючими языками зализывали, заметали и прятали от людских глах искареженные танки и самоходки армады Гудериана со сбритыми как бритвой и отброшенными прочь башнями с изогнутыми как хобот у слона стволами башенных пушек, с с застывшими в мертвом броске причудливо извитыми гусеницами траков, торчавшими из сугробов и снежных наметов рубчатыми подошвами тяжелых солдатских сапог, скрученными пальцами обледеневших рук, что-то в последний миг хватавших, но не успевших схватить. В обилии торчали из-под снега обмотанные тряпьем головы со стеклянными ледяными глазами, устремленными уже не на восток, не на золотые маковки и купола московских храмов, а на запад, туда, где была далекая тирольская деревенька с кирхой на взлобочке, или тюрингский городок с красными черепичными крышами, или меппенские болота с редкими березками, озеринками, вольно гуляющими по простору ветрами и редкими островками хуторов. А больше смотрели мертвые глаза в серое мутное небо, словно вопрошали у всевышнего, почему он покинул их в тяжелую годину, ведь им внушили, что они пли выполнять его волю, ведь у них даже на пряжках поясных ремней начертано: "С нами Бог".

Сотни тысяч немецких солдат и офицеров отпевали в эти дни белые подмосковные метели и хоронили, укладывали в ледяные постели без молитвы и покаяния далеко от Тироля, Вестфалии, рейнских равнин и живописных Альп в чужую неласковую землю.

В Хорольском лагере стояла гнетущая тишина, изредка нарушаемая отправкой куда-то больших партий военнопленных и прибытием новых немногочисленных. Жизнь шагала рядом со смертью. Бурты на западной стороне за колючей проволокой уже далеко шагнули в степь. С наступлением сильных холодов комендант приказал в каждом сарае поставить по две чугунных печки, которые топили по вечерам, но тепла все равно не было, все его мгновенно выдувала в щели и погреться можно было только сидя у самой печки. Борода был мрачен и зол. Полицаи стали лютовать заметно меньше. В дневной рацион питания, который все время состоял из одного черпака баланды, сваренной из турнепса, стали изредка добавлять зеленые капустные листья и кочерыжки, оставшиеся после засолки капусты. Хлеба по-прежнему не давали ни грамма.

В тот холодный день, когда через пять минут после поверки вытоптанную множеством ног площадь плаца сразу же зализала змеевидно ползущая по земле позёмка Николаю Радченко удалось втесаться в команду, отправляемую на работу в городе. Он выпросил у друга ботинки с обмотками и впервые вышел за вотора лагеря. Шли по трое в ряду. Конвоировали два пожилых немца с винтовками. Вырваться в город было давнишней мечтой Николая может быть встретится на пути кто-то знакомый, ведь его в городе знали все, скажет матери и Марине, может похлопочут, вырвут его из этого ада, где смерть неминуема. Ходили и ходят по лагерю слухи, что местных, то есть украинцев, если за ними придут родные отпускают домой. Эта мысль вырваться из лагеря не давала Николаю покоя. И вот выпал случай попасть в город и может быть… А еще он думал о том, что если пофартит – то и харчишек может быть сердобольная тетка сунет, хлебушка, картошки, а то и шмат сала. Люди в Хороле, он знал это, живут добрые, жалостливые. Обещание добыть харчишек помогло и ботинки выпросить у скупого и прижимистого земляка Толи Полищука из Глухова.

Но улицы занесенного снегом городка были пусты, ни одного встречного, ни живой души, словно он весь вымер. Только жиденькие белесые дымки тянулись лениво из дымарей хат да один раз дорогу перебежала тощая рыжая собачонка с подкатым хвостом.

Вели, это Николай сразу понял, на железнодорожную станцию, где сипло гудел один единственный маневровый паровозик, перевозя с одного пути на другой пустые обшарпанные вагоны. И станция, обычно оживленная, кишащая праздным людом, тоже, казалось, вымерла. Старшим команды унтер назначил знакомого Николаю сибиряка артиллериста, рослого плечистого парня с длинными руками, недавно поступившего в лагерь. Звали парня непонятно и смешно – Феофилакт. Филя – не Филя, Филат – не Филат, а Феофилакт, какое-то допотопное кержацкое имя, что было поводом для постоянных беззлобных насмешек. Феофилакт не обижался. Он был добр ко всем, всегда молчалив и задумчив, на губах его часто застывала странная улыбка не то равнодушного презрения ко всем, не то умиления всеми, и серые глаза были всегда печальными. Но фамилия у него была чисто сибирская, таежная и внушительная, как и его большие и тяжелые как гири кулаки – Росомахин. Сейчас, как старший по команде он шел в последней тройке, угромо глядя себе под ноги.

Недавно весь лагерь обрядили в старые, пропахшие пылью, плесенью и нафталином мадьярские шинели времен первой мировой войны со следами пуль и осколков и ночами спать стало теплее: полу подстелил под бок, полой укрылся. Николай сильно похудел, все на нем болталось как на огородном пугале. Но молодость и спортивная закалка пока хранили в теле остатки недавней легкости, выносливости и силы. Да и роду он был старинного, казацкого, прадеды его были как со стороны матери, так и со стороны отца запорожскими козаками, славной козацкой вольницей, предпочитающей мирной хуторской жизни среди роскошной украинской природы тютюн да люльку, острую саблю да доброго коня. Еще и доныне кобзари поют под звуки бандуры об их молодечествах и славной козацком удали, слава о подвигах предков не умирает в веках. Измельчал, правда, род козацкий, не тот стал козак, а все оттого, что позабыл веру христианскую, обычаи дедовские и традиции Запорожской сечи.

И вот сейчас, поддуваемый в спину напористым и тугим ветром, он словно не шел по занесенной снегом дороге, перешагивая через зменные изгибы позёмки, а словно парил над землей, готовый вот-вот взлететь и рассыпаться перезревшим одуванчиком. Он всматривался до рези в глазах в пустоту широкой улицы, где когда-то катался на велосипеде, узнавал знакомые дома. Вон на том углу кинотеатр "Орленок", где они с Мариной совсем недавно смотрели "Волгу-Волгу", напротив кинотеатра его родная школа, где он проучился десять лет, где прошли его детство, отрочество и началась юность. Вон там, где-то в морозной дымке его родная хата с молодым яворенком у клуни, на которой было гнездо лелеки, и ему даже показалось, что он увидел столбик дыма над ее высоким дымарем. Сердце у него ёкнуло и больно сжалось.

Около самого большого магазина в городе – главунивермага остановилась немецкая легковая машина, из нее вышел высокий офицер в шинели с меховым воротником и протянул обе руки выходящей из машины богато одетой женщине. И что-то очень знакомое показалось николаю в этой даме или девушке. такая же грациозно стройная как Марина, шагнула навстречу офицеру такой же легкой походкой и так же, выйдя из машины, шаловливо подпрыгнула, взмахнув руками, как когда-то Марина выпрыгивала из плоскодонки, когда они плавали вдвоем с ней на протоке и рвали водяные лилии. Ему хотелось смотреть и смотреть даже издали на эту женщину, напомнившую ему его Марину, но они повернули налево, в переулок, ведущий к железнодорожной станции и видение исчезло.

Короткий глухой переулок с закрытыми ставнями окнами убогих кособоких хат вывел на железнодорожный тупик, где по ту сторону путей тянулся длинный полуразрушенный пакгауз с провалившейся крышей и обрывалась станционная платформа. На против пакгауза стоял готовый к разгрузке длинный железный пульман с углем. Двери пульмана были распахнуты и к ним вплотную была уже подогнана немецкая машина с длинным кузовом и откинутым задним бортом. В кузове машины лежали пять больших похожих на шахтерские совковые лопат с короткими держаками.

Один из немцев и Феофилакт заглянули в вагон. Уголь был мелкий, одна пыль. Немец цвыркнул сквозь зубы, приказал:

– Я, арбайтен! Лос! Лос!

Феофилакт как старший по команде распорядился.

– А уголь-то, паря, дрянь, пыль. То вот чо: разбейтесь на три группы, пять человек выгружают, десять отдыхают, через полчаса смена. Айдате, шуруйте. Всем в вагоне делать все равно нечего. Лады? Трое кидают от дверей в машину, а двое подкидывают эту пылюгу из углов к дверям. Айдате, первая пятерка – в вагон. Бери больше, кидай дальше, как зэки говорят. Этому делу мы обучены.

И хлопнул каждого залезающего в вагон своей могучей, похожей на лопату ладонью.

Один немец, мешковатый и сутулый взял с собой пять человек и побрел с ними собирать дрова, а их на пустыре тупика было полным-полно; старые потрескавшиеся и изкованные шпалы, пропитанные смолой и мазутом, сплющенные ящики, обломки досок, ломаные рамы окон пассажирских вагонов и прочая деревянная рухлядь. И через десять минут недалеко от пульмана на пустыре ярко и весело запылал большой костер. Обломки шпал и рам горели жарко, постреливая огненными искрами. Все расселись вокруг костра, кто на рельсы, кто прямо на земле и протянули к огню посиневшие руки, немцы задымили своими вонючими сигаретами из морской травы, пропитанной никотином. Сообразили и ребята цигарку на десятерых, жадно затягивались по два-три раза и передавали соседу. Зашелестел тихий медленный разговор

– Скики живу на билому свити а ще не бачив такой ранньои зимы. Щоб у листопади сниг – такого ще не було.

– А сколько ж ты живешь?

– Вже двадцать рокив.

– Долго живешь. Помирать пора.

– Хай тоби короста на язык. У листопади у нас ще тильки-тильки листячко починае опадаты, а туточки – на тоби – сниг.

– А у нас уже зима лютует, мороз под сорок.

– Это где ж у вас?

– В Сибири-матушке.

– То ж Сибир…

А из вагона валило черное облако, в которм едва можно было различить мелькание лопат.

– Майн гот, майн гот! Реген гевиттер!

Сказав это, один из немцев поднялся, буркнул что-то своему товарищу, зашел за вагон со стороны площадки, открыл ударом приклада два боковых люка. Подул сильный сквозняк и облако черной пыли в дверях вагона на глазах растаяло.

– Я, гут.

И опять умостился поближе к огню.

А тихий говорок продолжался.

– Говорят здорово дали прикурить немчуре под столицей, разгромили в пух и прах.

– Теперь братва пойдет их лупить, жаль, что нас там нету, я бы теперь воевал как зверь.

– Не повезло нам.

– Может и нас наши освободят?

– К той поре мы все издохнем.

Солдаты молчали, прислушивались, доставали сигареты, вновь закуривали. Оба были далеко не солдатского возраста, а скорее пенсионного и верно, ломило старые кости от ядреного русского мороза, и они не отходили от костра, изредка посматривая на вагон и подходящие и отходящие от него грузовики. Пятерки менялись одна за другой, и работа кипела. Особенно усердно работал с каким-то даже упоением старшой команды Феофилакт, словно хотел наработаться за этот день на всю оставшуюся жизнь. Лопата его всегда была набрана с горой и кидал он в самый дальний угол машины, под самую кабину. A после каждой брошенной лопаты ухал.

– Уф!

Силища по-видимому была в нем медвежья. Когда на смену ему приходил щупленький малосильный паренек, он хлопал его своей широкой ладонью по плечу и говорил.

– Ты, паря, посиди еще у огонька, покури, а я поработаю за тебя. Уф!

Ребята выпрыгивали из вагона словно шахтеры из забоя, черные как черти, только одни зубы блестят. А маленькое зимнее солнце садилось, медленно погружаясь в дымчатую наволоку. Мороз слабел. Стаи галок и ворон с криком кружились над колокольней. Короткий день угасал. Крупными пушистыми хлопьями пошел обильный снег, покрывая землю пуховой шалью. Подул порывистый ветер, а еще через несколько минут вокруг завихрило, закружило, завыло. Начиналась веселая степная метелица. Костер засыпало снегом, он начал дымиться, шипеть и угасать. Угасали и силы у голодных ребят, все еле-еле держались на ногах.

Но вот Феофилакт выкинул последнюю лопату, бросил ее в машину и выпрыгнул из вагона.

– Уф! Все, ребята, баста!

Груженая выше бортов машина, натужно урча и постреливая выхлопной трубой, ушла. Немцы поднялись от костра, построили команду и захлопали глазами. В последней тройке был всего один старой команды Феофилакт. Пересчитали еще один раз – тринадцать человек.

– Доннер веттер! Доннер веттер! Во ист нох цвай манн?5

Ребята переглянулись, пожали плечами.

– Я хрен их знает.

– Я, я, хрен. Во ист хрен?

Заглянули в вагон – пусто. Солдат, клацнув затвором винтовки, трусцой оббежал вокруг пакгауза. Нигде ни души. Осмотрел двери склада. Крепкие. И на дверях висят пудовые замки. А метель разгуливалась. Завьюжило, закружило и засвистело так, что в пяти шагах человека не видно. Насмерть перепуганные конвоиры погнали команду чуть не бегом.

В лагере плеснули всем по черпаку холодной баланды и загнали в сарай.

– Ну, где же харчишки? – спросил Николая Толя Полищук, – раздобыл?

– Какие там к черту харчишки. Уголь в тупике разгружали, ни одной живой души и в глаза не видел. Теща покормит.

– Снимай ботинки!.