Читать книгу Горькая рябина (роман) - - Страница 3

В хате послышались быстрые твердые шаги, и Марина съежилась, затаила дыхание. Но шаги удалились. Скрипнула входная дверь и все затихло. Марина спрыгнула с кровати, кинулась к окну и, прячась за косяк, выглянула. Из калитки вышел высокий стройный человек в плаще реглан и в фуражке с высокой тульей и быстрыми легкими шагами прямой походкой стал удаляться по пустынной улице. В горенку заглянула мать.

– Как ты тут, доченька?

– Ой, мамочка, умру от страха.

– А он, доченька, и совсем не страшный. Такой обходительный, ласковый со мной. Уходя щелкнул каблуками и руку мне поцеловал.

– Ой, мама, то поцелуй Иуды. Страшный то поцелуй.

– Может быть ты все преувеличиваешь, у страха глаза велики. Разговаривал вчера со мной, как он учился в Боннском университете, думал посвятить свою жизнь науке, да война перепутала все его карты: мобилизовали, напялили офицерский мундир и послали в Россию. А я, говорит, и пистолета-то держать в руках не умею и не убил в своей жизни даже комара. По-доброму так разговаривал будто с матерью и глаза совсем не злые, а добрые добрые и голубые, голубые как небушко весеннее.

– Ой, мама, как ты не поймешь, ведь он же фашист, а фашисты приносят людям только зло и не приносят добра. Это же бандиты. Я у Хемингуэя читала, что фашизм – это хорошо организованный бандитизм.

– Не знаю, не знаю, доченька, только он мне еще не сделал зла. И не может быть, чтобы весь народ, вся страна были фашистами. Есть же среди них и не фашисты.

– Есть, наверное, – нахмурила брови Марина, но не фашисты не сидят по глубоким тылам, не служат в орсткомендатурах, а гниют и кормят вшей в окопах под Москвой и гибнут ежедневно тысячами, а он спит в чужой мягкой постели, по полчаса бреется, фыркает умываясь, душится дорогим парижским одеколоном, чистит и подпиливает пилочкой холеные ногти, сама же рассказывала мне, и он не фашист? Нет, мамочка, фашист он чистокровный и добра от него не жди, не дождешься.

– Пока, доченька, зла он не сделал.

– Не сделал, то сделает. Фашист он и есть фашист. Что он говорил о положении на фронте?

–Ой, доченька, худо наше дело. Говорит, что немцы уже на окраинах Москвы и скоро войне капут. Скоро будет парад на Красной площади. Уже парадная форма подвезена, и Гитлер вот-вот приедет в Москву принимать парад.

Марина тяжело вздохнула.

– Неужели все так легко и просто: была Россия, великая страна и вдруг нет ее. Какой-то Гитлер будет принимать парад в Москве?

– Не знаю, доченька, не знаю, только он так вчера сказывал. А тебе, доченька, объявляться надо, неровен час заглянет в светлицу, из любопытства, из чувства безопасности заглянет. Что тогда? Выходи нынче же. Скажу в Гадяче гостила у тетки, сестры моей. Авось все и устроится. Говорю тебе, не зверь же он.

– Он, риднесенька моя ненечко, и навищо ты породила мене на билый свит такой гарной та й вродливой, погибла я, ненечко, – Марина уронила на грудь матери голову и залилась слезами, переходя на украинську мову, хотя в семье всегда говорили по-русски, на нежном и певучем языке многострадального украинского народа, языке скорбных народных дум и преданий легче было излить Марине всю свою глубокую печаль, свое отчаяние, свою боль и страх.

– Ну, годи, годи, моя горлинко, Бог не выдаст- свинья не съест. Успокойся, вытри свои слезыньки, воны очи твои тушат. Якось будэ. И не одна ты, я з тобою.

И весь этот короткий день конца октября прошел в тягостном ожидании неотвратимости чего-то страшного и непоправимого, в предчувствии большой беды. К вечеру небо заволокли зловеще черные тучи и начал накрапывать нудный осенний дождь, расходясь все сильнее и сильнее. И когда за трубой кирпичного завода, за одиноким столетним осокорем нырнуло в затуманенную наволоку усталое, уже по-зимнему маленькое и подслеповатое солнце под окнами хаты затрещал мотоцикл и из коляски выпрыгнул он. Марина сникшая, как в воду окунутая села в красный угол, под образа, подложила в колени книгу и устремила вопрошающий взгляд на дверь, когда вошел он, высокий, прямой, элегантный, улыбающийся.

– О! У нас такая очаровательная гостья! – воскликнул он, весь сияя улыбкой и целуя руку матери. – Откуда, Екатерина Павловна, к нам занесло этот ароматный цветок?

– Это, господин офицер, не гостья, а молодая хозяйка, моя доченька, приехала сегодня из Гадяча, гостила у своей тетки, моей младшей сестры.

– О, это прекрасно! Я обожаю и боготворю прелестных молоденьких хозяек. Украинская мадмуазель – верх совершенства. Вы прекраснее нашей знаменитой кинозвезды, самой красивой женщины Германии Марике Рёкк. Правда, она к великому сожалению, не немка, а венгерка. Да, да, вы очаровательнее Марике Рёкк. Как это у Пушкина: "Да здравствуют нежные девы и юные жены, любившие нас!.."

Мать смутилась и растерялась.

– Но наша Мариночка еще не юная жена, она пока невеста, она обручена.

– Мама! – умоляюще посмотрела на мать Марина, вспыхнув как маков цвет.

– Господин офицер должен знать все.

– Да, да, у нас друг от друга не должно быть тайн. Маленьких безобидных тайн. Кто же он, этот счастливчик? Кто будет обладать таким сокровищем, таким несметным богатством?

– А сосед наш, Коля Радченко, ее одноклассник и друг детства.

– Сверстник? Это очень интересно. Обычно муж должен быть старше своей жены лет на пять-шесть, жизненный опыт, некоторое состояние. Ну и прочее А, впрочем, у каждого народа свои обычаи, свои традиции. Где же он, этот Рябченко?

– Радченко, господин офицер.

– Да, да. Извините. Радченко. Где он?

– Учится в Харькове, в университете. Скоро приедет на каникулы.

– Он еще ученик? Студент? Какой же из ученика жених, Екатерина Павловна? И потом, сейчас идет война и каникулы у всех бессрочные. Все отражают вражескую агрессию, все сражаются за свое Отечество. Так, кажется, у вас говорят?

– Да, так, – твердо сказала Марина и впервые посмотрела прямо в глаза немца. Лицо его улыбалось.

– Не смущайте меня, мадмуазель Марина, – ваши черные очи бросают меня в жар. Рад познакомиться. Оберлейтенант великой немецкой армии Вилли фон Вайс к вашим услугам. Рад быть вашим покорным слугой.

И звонко щелкнув каблуками лакированных сапог, низко уронил красивую белокурую голову.

– Вашу ручку.

Марина протянула свою руку. Он изогнулся и звонко поцеловал ее. И остановившись на пороге своей комнаты, произнес как-то загадочно:

– Рад-чен-ко. Ни-ко-лай Радченко. Какая благозвучная фамилия. Думаю, что мы с вами, мадемуазель Марина, будем хорошими друзьями. А теперь, прошу прощения, я удалюсь к себе. Дела, дела. Даже в часы отдыха.

Быстро стемнело. Город погрузился в мрак и глухую непроницаемую тишину. Только черное небо там, где был кирпичный завод полыхало огромным заревом. Под окнами хаты как маятник, туда-сюда, туда-сюда замаячил высокий сутулый немец в насунутой на брови каске, с сигаретой во рту и автоматом на груди. И Марине слышно было, как вздрагивала земля под его тяжелыми шагами.