Читать книгу Измена. Сын, о котором ты не узнаешь - - Страница 1

Звук был таким, будто ломали кости. Сухой, резкий треск пластика о мокрую брусчатку.

Мой чемодан – бежевый, из телячьей кожи, тот самый, с которым мы летали на Мальдивы в наш «медовый месяц» без штампа в паспорте, – пролетел три метра и с грохотом врезался в кованое ограждение клумбы. Замок не выдержал удара. Крышка отлетела в сторону, неестественно вывернувшись, и содержимое багажа выплеснулось в грязь.

Шелковые блузки, кружевное белье, стопки книг, зарядные устройства – все это веером рассыпалось по лужам, моментально впитывая черную, ледяную воду ноябрьского ливня.

Я стояла и смотрела, как мой любимый кашемировый джемпер – белоснежный, мягкий, пахнущий лавандой из гардеробной – медленно превращается в грязную тряпку. Тяжелая капля грязи упала прямо на воротник, растекаясь уродливым пятном.

Это казалось сюрреализмом. Дурным сном, от которого невозможно проснуться, как ни щипай себя за запястье.

– Вон.

Одно слово. Не крик. Не рык. Выстрел с глушителем. Тихий, но пробивающий насквозь.

Я медленно, преодолевая оцепенение, подняла голову. Ледяные струи дождя тут же ударили в лицо, ослепляя, затекая за шиворот, заставляя вздрагивать всем телом.

Глеб стоял на верхней площадке широкого крыльца. Козырек защищал его от непогоды, оставляя сухим и безупречным, словно он был божеством, взирающим на грешницу с Олимпа.

Свет от настенных фонарей падал на него под таким углом, что лицо наполовину скрывала тень. Но я видела его глаза. Обычно теплые, цвета расплавленного серебра, сейчас они напоминали два дула пистолета, направленные мне в лоб.

– Глеб… – имя застряло в горле, смешавшись со вкусом дождя и желчи. Я сделала неуверенный шаг вперед, мои туфли-лодочки скользнули по мокрому камню. – Пожалуйста… Давай поговорим. Это какая-то чудовищная ошибка.

Он не шелохнулся. Его руки были спрятаны в карманы брюк, плечи расправлены, поза выражала абсолютное, ледяное спокойствие. То самое спокойствие, с которым он обычно уничтожал конкурентов на советах директоров. Только сейчас конкурентом была я. Женщина, которую он еще утром целовал в плечо перед уходом.

– Ошибка? – переспросил он. Его голос звучал ровно, пугающе буднично для происходящего кошмара. – Ошибка – это то, что я пустил тебя в свой дом, Алиса. Ошибка – это то, что я позволил тебе спать в моей постели. А то, что ты сделала – это не ошибка. Это грязь.

Он вынул правую руку из кармана. В пальцах был зажат плотный конверт из крафтовой бумаги.

– Я не понимаю, о чем ты… – прошептала я, чувствуя, как холод пробирается под кожу, сковывая мышцы. Зубы начали выбивать дробь.

Глеб скомкал конверт и швырнул его в меня. Бумага, утяжеленная фотографиями внутри, ударила меня в грудь острым углом. Больно. Унизительно. Конверт упал в лужу у моих ног.

– Смотри, – приказал он.

Дрожащими пальцами, немеющими от холода, я наклонилась. Вода уже пропитывала бумагу. Я вытащила содержимое.

Снимки. Высокого качества, сделанные с длиннофокусного объектива.

На первом фото – я выхожу из отеля «Хилтон». На мне то самое красное платье, в котором я была на корпоративе две недели назад. Я улыбаюсь. На втором фото – ко мне подходит мужчина. Высокий, темноволосый, со спины. Его рука лежит на моей талии. На третьем фото – мы входим в лифт. Моя голова запрокинута, я смеюсь, он что-то шепчет мне на ухо. На четвертом – дверь номера. Мы заходим внутрь. Вместе.

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног, и мне пришлось схватиться за холодный камень вазона с туями, чтобы не рухнуть.

– Это неправда… – выдохнула я, поднимая на него глаза, полные ужаса. – Глеб, это не я! То есть, это я, но… Я была там на встрече с заказчиками! С Игорем и его женой! Мы обсуждали свадьбу их дочери! Этот мужчина… это, наверное, Игорь, он просто придержал дверь… Мы не заходили в номер вдвоем, там была его жена, она просто не попала в кадр!

– Жена? – Глеб медленно спустился на одну ступеньку. Тень сползла с его лица, открывая искаженные яростью черты. – Мои люди проверили биллинг. Проверили регистрацию гостей. В номере 405 были зарегистрированы двое. Ты и Артем Волков. Твой бывший одногруппник. Или скажешь, что не знаешь такого?

Волков? Имя вспыхнуло в памяти далекой, почти забытой искрой. Артем… Мы учились вместе на первом курсе, пять лет назад. Мы даже не дружили толком.

– Я не видела его сто лет! – закричала я, пытаясь перекричать шум дождя, который усиливался с каждой секундой, превращаясь в сплошную стену воды. – Глеб, это подстава! Это фотошоп, или ракурс, или… Господи, ты же знаешь меня! Я люблю тебя! Только тебя! Зачем мне кто-то другой?

– Затем, что ты – дрянь, – выплюнул он это слово. – Алчная, расчетливая дрянь, которой стало мало моих денег, захотелось острых ощущений. Я дал тебе все, Алиса. Я вытащил тебя из той дыры, где ты жила. Я одел тебя, обул, дал тебе бизнес. А ты платишь мне тем, что раздвигаешь ноги перед нищим неудачником в дешевом отеле?

– Прекрати! – я зажала уши руками, не в силах слышать эти слова. Каждое из них резало по живому, оставляя кровавые рубцы на душе. – Не смей так говорить со мной!

– Я буду говорить так, как ты заслужила, – он спустился еще ниже. Теперь он нависал надо мной, огромный, темный, пахнущий дорогим виски и опасностью. – У тебя минута, чтобы собрать свое барахло с моей земли. Если через минуту ты будешь здесь – я спущу собак.

Собак. У него были два добермана, Арес и Зевс. Они знали меня. Я кормила их с рук. Неужели он…

Страх, животный и липкий, скрутил внутренности. Но сквозь страх пробивалось другое чувство.

Я сунула руку в карман промокшего насквозь кардигана. Пальцы нащупали гладкий, холодный пластик. Острый край теста на беременность впился в подушечку пальца.

Две полоски. Я узнала об этом всего час назад. Я летела домой на крыльях, я репетировала перед зеркалом, как скажу ему. Я купила маленькие пинетки и положила их в красивую коробку. Коробка сейчас валялась где-то в грязи, раздавленная чемоданом.

Но правда оставалась правдой. Я носила под сердцем его ребенка. Его часть. Его кровь. Он не сможет выгнать мать своего сына. Или дочери. Он не такой. Он жесток, он вспыльчив, но он – Глеб Арский. Человек чести. Он мечтал о наследнике. Он говорил мне, гладя мой живот ночью: "Хочу, чтобы здесь рос мой сын".

Это мой козырь. Мой щит. Моя последняя надежда.

Я выпрямилась. Вытерла мокрое лицо ладонью, размазывая тушь. Сделала глубокий вдох, чувствуя, как вода попадает в легкие.

– Глеб, – сказала я твердо. Мой голос дрожал, но я заставила себя смотреть ему прямо в глаза. – Ты можешь ненавидеть меня. Ты можешь верить этим фальшивкам. Но есть то, что ты не можешь игнорировать.

Я достала тест из кармана. Белая пластиковая палочка в свете фонарей казалась чем-то инородным, маленьким обломком надежды посреди катастрофы.

– Я беременна.

Мир замер. Даже дождь, казалось, перестал шуметь, или это у меня заложило уши от напряжения.

Глеб застыл. Его взгляд скользнул по моей руке, сжимающей тест, потом вернулся к моему лицу.

Секунда. Две. Три. Время растянулось, превратившись в вязкую смолу. Я слышала каждый удар своего сердца – тук-тук, тук-тук– оно билось где-то в горле, перекрывая кислород.

Я ждала. Ждала, что сейчас его маска треснет. Что в глазах появится осознание. Что он кинется ко мне, схватит в охапку, унесет в дом, в тепло, будет просить прощения…

Глеб моргнул. А потом его губы искривились. Медленно. Страшно. Это была не улыбка. Это был оскал зверя, который видит перед собой легкую добычу.

– Беременна? – переспросил он тихо. Слишком тихо.

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как горячие слезы смешиваются с дождем. – Пять недель. Это наш малыш, Глеб. Твой сын.

Он хмыкнул. Короткий, лающий смешок, полный яда.

– Мой? – он сделал шаг ко мне. Я не отступила, хотя инстинкты кричали "беги". – Ты правда думаешь, что я настолько идиот?

– О чем ты?.. – я растерялась.

– Ты трахаешься с Волковым в отеле, а потом приходишь ко мне с залетом и пытаешься повесить на меня чужого ублюдка? – его голос хлестнул меня сильнее, чем пощечина.

Меня качнуло. Воздух выбило из легких, как от удара под дых. Ублюдка? Он назвал нашего ребенка… ублюдком?

– Глеб, нет… – я замотала головой, отступая. – Как ты можешь… Я никогда тебе не изменяла! Сделай тест ДНК! Сделай что угодно! Это твой ребенок!

– Мне не нужны тесты, чтобы знать, что ты шлюха, – он посмотрел на меня с таким омерзением, словно я была заразной крысой. – Я видел фото. Мне достаточно.

Он развернулся спиной. Всем своим видом показывая, что разговор окончен. Что я для него перестала существовать.

– Глеб! – закричала я в отчаянии, бросаясь к ступеням. – Ты не можешь выгнать нас! Я беременна! Мне некуда идти! На улице ночь!

Он остановился, уже взявшись за массивную бронзовую ручку двери. Его широкая спина в безупречной рубашке напряглась. Он не обернулся.

– Аборт – это твоя проблема, Алиса.

Фраза повисла в воздухе, тяжелая, свинцовая, смертельная.

– Что?.. – шепот сорвался с губ сам собой.

– Ты слышала, – бросил он через плечо, не глядя на меня. – Или найди отца этого щенка, пусть он оплачивает клинику. Я чужих детей не содержу. И предателей не прощаю.

Дверь распахнулась, выпустив полоску теплого золотого света из холла. Я увидела краем глаза знакомую картину в прихожей, нашу вешалку, где висело его пальто… Уют. Дом. Рай, который я потеряла.

Хлопок двери прозвучал как выстрел в упор. Щелкнул замок.

Свет на крыльце погас.

Я осталась одна. В полной темноте. Под проливным дождем, который, казалось, хотел смыть меня с лица земли.

Мои ноги подкосились. Я рухнула коленями прямо в грязь, не чувствуя боли от удара. Рука все еще сжималапластиковый тест. Острый уголок впивался в ладонь до боли, но эта боль была единственным, что удерживало меня в реальности.

Глеб ушел. Свет погас. Остался только шум дождя и чавканье грязи под моими коленями.

Я сидела в луже, в своем лучшем дизайнерском платье, которое теперь весило, кажется, тонну. Вода стекала по спине ледяными ручьями, пробираясь к самому позвоночнику, заставляя мышцы сокращаться в неконтролируемой дрожи. Но холод был ничем по сравнению с пустотой, разверзшейся в груди. Там, где еще минуту назад билось сердце, теперь была черная дыра.

Он не просто выгнал меня. Он растоптал меня. Стер в порошок. "Аборт – твоя проблема".

Эти слова звенели в ушах, перекрывая шум ливня. Они были страшнее удара ножом. Удар ножом можно зашить, рана заживет. А это… Это был приговор. Не мне. Нашему ребенку.

– Нет… – прошептала я, и мой голос потонул в раскате грома. – Нет. Ты не посмеешь.

Внезапно внизу живота, там, где зарождалась новая жизнь, возникло странное ощущение. Сначала – легкое покалывание. Затем – тянущая тяжесть, словно к органам привязали камень. И, наконец, резкий, скручивающий спазм.

Боль прошила тело электрическим разрядом, заставив согнуться пополам. Я уткнулась лбом в мокрую, пахнущую прелой листвой землю, судорожно хватая ртом воздух.

– Маленький… – прохрипела я, сжимая свободную руку в кулак, впиваясь ногтями в грязь. – Держись. Пожалуйста, держись. Не слушай его. Папа… папа просто ошибся. Он не хотел.

Новый спазм был сильнее. Он сжал внутренности в тугой узел. Страх, животный, первобытный ужас, накрыл меня с головой. Я поняла: если я останусь здесь, на этом холодном крыльце, я потеряю его. Прямо сейчас. Стресс и переохлаждение сделают то, чего хотел Глеб.

Я должна встать. Я должна уйти.

С невероятным усилием, опираясь о скользкую брусчатку, я заставила себя подняться. Ноги не слушались, они были ватными, чужими. Голова кружилась. Перед глазами плыли черные круги, смешиваясь с дождевой пеленой.

Я бросила последний взгляд на темные окна особняка. Где-то там, за толстыми стенами, Глеб наливал себе виски. Возможно, он злился. Возможно, уже звонил юристам. Ему было тепло. Ему было все равно.

Я развернулась и побрела к воротам.

Трасса встретила меня ревом и ослепляющим светом. Загородное шоссе не прощало пешеходов. Здесь не было тротуаров, только узкая, размытая обочина, покрытая гравием и мусором.

Я шла, не разбирая дороги. Мои туфли – изящные лодочки на шпильке – превратились в инструменты пытки. Каблуки вязли в грязи, подворачивались, грозя сломать лодыжку. На очередном шаге левая туфля застряла намертво. Я дернула ногой, и нога выскользнула, оставшись в одном тонком чулке.

Я не стала останавливаться. Скинула вторую туфлю в кювет. Босиком было холоднее. Острые камни резали ступни, ледяная жижа обжигала кожу, но я этого почти не чувствовала. Все мое внимание было сосредоточено на животе.

Я шла, прижимая ладони к низу живота, создавая из рук подобие защитного кокона. – Мы справимся, – шептала я в темноту. – Я сильная. Ты сильный. Мы Арские, мы не сдаемся.

Мимо пронеслась фура. Воздушная волна едва не сбила меня с ног, обдав облаком грязной водяной пыли. Водитель посигналил – длинный, злобный гудок, ударивший по натянутым нервам. Я пошатнулась, но устояла.

Впереди, сквозь пелену дождя, замаячил размытый неоновый ореол. Заправка. Островок цивилизации в этом аду.

Я ускорила шаг, хотя каждый метр давался с боем. Спазмы становились чаще. Интервалы между ними сокращались.

Когда я ввалилась в двери заправки, колокольчик над входом звякнул весело и беззаботно. Этот звук показался мне кощунством. Яркий, стерильный свет ламп дневного света ударил по глазам, заставив зажмуриться. Тепло помещения ударило в лицо, и меня затрясло еще сильнее. Отходняк. Тело, поняв, что опасность замерзнуть миновала, начало биться в конвульсиях.

– Девушка! – голос кассирши прозвучал как сквозь вату. – Господи, что с вами? Вы жертва аварии? Я вызываю полицию!

Я открыла глаза. Я увидела свое отражение в стекле холодильника с газировкой. Сумасшедшая. Мокрые волосы, прилипшие к черепу, похожие на водоросли. Лицо белое, как мел, с черными потеками туши, превратившими меня в персонажа фильма ужасов. Дорогое платье изодрано и покрыто глиной. Ноги в разодранных чулках кровоточат.

– Нет… – язык едва повиновался. – Не полицию. Мне нужно… мне нужен врач.

И тут я почувствовала это. Теплое. Мокрое. Липкое. Оно текло по внутренней стороне бедер.

Я медленно, в ужасе, опустила взгляд. На светлом кафеле пола, прямо под моими ногами, расплывалась капля. Красная. Яркая, как сигнал тревоги. Затем еще одна.

Кровь.

Мир схлопнулся до размера этой красной капли. Крик застрял в горле колючим комом.

– Скорую! – завизжала кассирша, выбегая из-за стойки. – Быстрее! Она теряет ребенка!

Пол ушел из-под ног. Я начала падать, но чьи-то руки подхватили меня. Последнее, что я помнила – это острая, невыносимая боль внизу живота и мысль, яркая, как вспышка: "Если он умрет, я убью Глеба".

Запах. Первым вернулся запах. Резкий, химический запах хлорки, дешевого спирта и вареной капусты. Затем звук. Мерный писк прибора. Монотонный, раздражающий, но свидетельствующий о жизни.

Я открыла глаза. Потолок был в трещинах. Желтые разводы от протечек напоминали карту неизвестного материка. Лампа в пластиковом плафоне мигала, издавая тихий треск.

Я лежала на узкой, жесткой кровати с металлической сеткой. Постельное белье было серым от бесчисленных стирок и пахло прачечной. Больница. Государственная, бесплатная, убогая.

Резко сев, я тут же пожалела об этом. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Но я не обратила на это внимания. Мои руки метнулись к животу. Там было тихо. Ни боли, ни спазмов. Просто пустота?

Паника ледяной волной прокатилась по венам.

– Очнулась? – голос был скрипучим, усталым.

Я повернула голову. В дверях палаты стояла женщина в белом халате. Грузная, с короткими седыми волосами и лицом, на котором, казалось, навсегда застыло выражение вселенской усталости.

– Мой ребенок… – прошептала я. Голос был хриплым, чужим. – Что с ним?

Врач прошла в палату, шаркая стоптанными тапками. Взяла со стумбочки металлическую карту, полистала.

– Живой твой ребенок, – буркнула она, не глядя на меня. – Сердцебиение есть. Отслойка плаценты началась, но мы купировали. Повезло тебе, девка. Еще бы полчаса по морозу погуляла – и чистить бы пришлось.

Я выдохнула. Воздух вышел из легких со всхлипом. Живой. Я откинулась на подушку, закрывая глаза. Слезы облегчения покатились по вискам. Он живой. Мы победили. Первый раунд за нами.

– Рано радуешься, – врач захлопнула карту с громким стуком. – Угроза сохраняется. Матка в тонусе. Тебе лежать надо, не шевелиться, капельницы ставить. Минимум две недели стационара. А у тебя, милочка, ни документов, ни полиса. В приемном покое сказали – бомжиха какая-то в вечернем платье.

Она наконец посмотрела на меня. Взгляд был оценивающим, циничным.

– Платить чем будешь? Лекарства дорогие. У нас тут не благотворительная богадельня. Квоты кончились еще в октябре. Если платить нечем – выписываем завтра утром под расписку.

Завтра утром. Если я выйду отсюда завтра, я потеряю его. У меня не было дома, не было денег, не было даже одежды – мое платье наверняка выбросили или оно превратилось в тряпку.

Я посмотрела на свою левую руку. Безымянный палец украшал тонкий платиновый ободок. В центре сиял бриллиант безупречной чистоты. Два карата. "Тиффани". Глеб надел мне его на палец в Париже, на вершине Эйфелевой башни. Это было так банально и так прекрасно. "Ты – мое будущее, Алиса", – сказал он тогда.

Ложь. Все это было ложью. Но бриллиант был настоящим.

Я медленно стянула кольцо. Оно шло туго, словно не хотело расставаться с пальцем, словно сама судьба сопротивлялась этому разрыву. Но я дернула сильнее.

– Вот, – я протянула кольцо врачу. Камень сверкнул в тусклом свете лампы, отбрасывая радужные блики на обшарпанные стены. – Этого хватит?

Врач взяла кольцо. Поднесла к глазам, прищурилась. Ее брови поползли вверх. Она, очевидно, разбиралась в вещах лучше, чем казалось.

– Настоящий? – спросила она, и в голосе впервые прорезался интерес.

– Настоящий, – твердо ответила я. – Стоит как три ваших отделения вместе с оборудованием. Возьмите его в залог. Продайте. Сделайте что хотите. Но вы обеспечите мне лучшую палату, лучшие лекарства и полный покой. И вы никому не скажете, что я здесь. Никаких записей в журнале, никаких звонков. Я – инкогнито.

Она посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом сжала кольцо в кулаке и сунула в карман халата.

– Будет тебе палата, – сказала она уже другим тоном. Деловым. – И лекарства найдем. Лежи, "инкогнито". Сохраним мы твоего наследника.

Она вышла, выключив свет. Я осталась в полумраке. Одна. Без кольца. Без прошлого. Но с будущим, которое билось у меня внутри. Я положила руку на живот. – Мы справимся, сынок, – прошептала я. – Теперь мы одни против всего мира. И мы этот мир нагнем.

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

– Алиса Андреевна, вы меня слышите?

Голос пробился сквозь шум дождя за окном. Я моргнула, возвращаясь из воспоминаний в реальность.

Передо мной был не обшарпанный потолок больницы, а панорамное остекление двадцать пятого этажа башни "Федерация". За окном расстилалась Москва – серая, дождливая, но покорная. Я сидела в кресле из итальянской кожи за столом из массива дуба. На мне был не больничный халат, а костюм от Saint Laurentцвета графита. Строгий, закрытый, безупречный. Моя броня.

Напротив сидел финансовый директор моего агентства, Петр Ильич. Он нервно теребил дужку очков.

– Алиса Андреевна? – повторил он осторожно. – Мы обсуждали бюджет на квартал. У нас кассовый разрыв из-за задержки оплаты от "Газпром-Медиа". Нужно либо резать косты, либо…

– Либо брать новый крупный проект, – закончила я за него. Мой голос звучал ровно, холодно. В нем не было и намека на ту испуганную девочку, которой я была пять лет назад. – Резать расходы мы не будем. Я не уволю ни одного сотрудника перед Новым годом.

– Но, Алиса Андреевна, риски…

– Я знаю о рисках, Петр Ильич. Я живу рисками.

Я встала и подошла к окну. Москва лежала внизу, пронизанная артериями проспектов. Мой город. Я завоевала его. Зубами выгрызла свое место под солнцем. Сначала было тяжело. Адски тяжело. Ломбард, съемная "однушка"в Бирюлево, работа фрилансером по ночам, пока Миша спал в коляске на балконе. Я писала сценарии для дешевых свадеб, организовывала детские праздники в торговых центрах в костюме феи…

Но я не сдалась. Гнев был моим топливом. Каждая бессонная ночь, каждый рубль, отложенный на памперсы, приближали меня к цели. Через два года я открыла свое агентство. Через три – мы вошли в топ-10 по Москве. Теперь "Phoenix Events"– это бренд. Мы делаем события для олигархов, звезд и корпораций.

Я посмотрела на свое отражение в темном стекле. Жесткая линия челюсти. Взгляд, который научился не выражать ничего, кроме вежливого интереса. Волосы, собранные в строгий узел – ни один волосок не выбьется. Я стала "Железной леди". Той самой сукой, которой пугают стажеров.

Но только я знала, что за этой броней все еще живет страх. Страх за него.

Я перевела взгляд на рамку с фотографией, стоящую на краю стола, развернутую так, чтобы видела только я. Миша. Ему пять. У него темные вихры, которые невозможно усмирить расческой, и серьезный взгляд исподлобья. Он – копия Глеба. Каждый день, глядя на сына, я вижу человека, который уничтожил меня. И каждый день я люблю сына сильнее жизни. Это мой парадокс. Мой личный ад и мой рай.

Телефон на столе глухо завибрировал, прерывая совещание. Я бросила взгляд на экран. Личный номер. Воспитатель.

Сердце пропустило удар. Рефлекс сработал мгновенно: холод в животе, выброс адреналина. С Мишей что-то случилось.

– Совещание окончено, – бросила я Петру Ильичу, хватая телефон. – Все свободны.

– Но бюджет… – начал было он.

– Я сказала: свободны!

Он вылетел из кабинета пулей. Я нажала "Принять вызов".

– Да? – мой голос был резким.

– Алиса Андреевна… – голос воспитательницы, Марии Сергеевны, дрожал. – Вы только не волнуйтесь, пожалуйста. Миша… Миша подрался.

Я выдохнула, прикрывая глаза. Подрался. Живой. Целый. Просто драка. – С кем? Кто начал? – спросила я, уже накидывая пальто. Одной рукой я подхватила сумку, другой держала телефон.

– С новеньким мальчиком, Артемом. Артем… ну, он сказал что-то обидное про то, что у Миши нет папы. Что он "безотцовщина". Миша ударил его машинкой. Разбил бровь. Кровь, крики… Но самое плохое не это.

– Что может быть хуже? – я уже бежала к лифту, цокая каблуками по мрамору коридора.

– Папа этого Артема… он очень влиятельный человек. Он сейчас здесь. Он кричит. Он требует исключения Миши, грозит судом, опекой… Он в ярости, Алиса Андреевна. Вам лучше поторопиться.

– Я буду через двадцать минут, – отчеканила я. – Никого к моему сыну не подпускать. Если этот "влиятельный папаша"хоть пальцем тронет Мишу, я его уничтожу.

Я нажала кнопку отбоя и вошла в лифт. Опека. Суд. Этого я боялась больше всего. Мой статус матери-одиночки был моим слабым местом. Любая проверка, любой скандал могли привлечь внимание. Внимание тех, от кого я скрывалась пять лет.

Если Глеб узнает… Нет. Он не узнает. Я этого не допущу.

Я вылетела на подземную парковку. Мой белый Porsche Panameraждал на месте. Я села за руль, бросила сумку на соседнее сиденье. Руки слегка дрожали, но я сжала руль до побеления костяшек. Соберись, Лиса. Ты уже не та девочка в грязи. Ты хищница. Ты защитишь своего детеныша.

Я вырулила на проспект, вдавливая педаль газа.

Детский сад "Маленький Гений"был элитным заведением за высоким забором. Охрана, камеры, английский с носителями. Я платила за это баснословные деньги, чтобы мой сын был в безопасности. Видимо, безопасности за деньги не купишь.

Я припарковалась прямо у входа, игнорируя разметку. Выскочила из машины, поправляя пальто. Ветер ударил в лицо, но я шла как танк.

В холле детского сада было тихо, но напряжение висело в воздухе так плотно, что его можно было резать ножом. Я услышала голоса из кабинета заведующей. Один голос – женский, оправдывающийся. Заведующая. Второй – мужской. Низкий, рокочущий, властный.

– Меня не волнует, кто его мать! – гремел мужской голос. – Этот дикарь разбил лицо моему сыну! В моем саду – а я, напомню вам, главный спонсор, – таких инцидентов быть не должно! Гнать их в шею! Или я закрою вашу лавочку к чертям!

Я замерла у двери. Рука, потянувшаяся к ручке, застыла в воздухе. Этот тембр. Эти интонации. Эти рубленые фразы. Холод, страшнее того, ноябрьского, сковал позвоночник.

Нет. Не может быть. Это галлюцинация. Это мой кошмар ожил. В Москве двенадцать миллионов человек. Шанс встретить его – один на миллион.

Я толкнула дверь. Резко. Наотмашь. Отступать было некуда.

Кабинет был просторным. В углу, на диванчике, сидел Миша. Его рубашка была выбилась из брюк, на коленке – грязное пятно, под глазом наливался синяк. Он сжимал в руках игрушечный трансформер, глядя в пол. Но он не плакал. Он был моим сыном.

В центре комнаты, спиной ко мне, стоял мужчина. Широкие плечи, обтянутые тканью дорогого пиджака. Темные волосы, чуть тронутые сединой на висках. Он нависал над столом бедной заведующей, как скала.

– Что здесь происходит? – мой голос прозвучал ледяным хлыстом.

Мужчина замер на полуслове. Его спина напряглась. Он медленно, очень медленно обернулся.

Наши взгляды встретились.

Глеб Арский. Постаревший, ставший еще более жестким, еще более опасным. В его глазах на долю секунды мелькнуло узнавание, смешанное с неверием. Как будто он увидел призрака.

– Алиса? – выдохнул он.

Время остановилось. И в этой тишине, звенящей от напряжения, раздался звонкий голос моего сына: – Мама!

Миша соскочил с дивана и бросился ко мне, обнимая за ноги. Глеб перевел взгляд на мальчика. На его темные вихры. На его серые глаза, которые сейчас смотрели на "дядю"с точно таким же выражением упрямой злости, какое было у самого Глеба.

Глеб побледнел. Я видела, как краска отлила от его лица. Он смотрел на Мишу. Потом на меня. Потом снова на Мишу. В его мозгу складывался пазл. Страшный пазл.

– Чей… – голос Глеба сел. Он шагнул к нам. – Чей это ребенок, Алиса?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и густой, как нефтяное пятно.

– Чей это ребенок, Алиса?

Глеб не кричал. Он произнес это тихо, почти вкрадчиво, но от этого тона у меня внутри все смерзлось. Так говорят с врагом перед тем, как нажать на курок.

Я чувствовала, как маленькие ладошки Миши сжимают ткань моих брюк. Он прижался ко мне всем телом, ища защиты. Мой сын. Моя плоть и кровь. Живое доказательство того, что Глеб Арский – не просто мерзавец, а слепой глупец.

Пять лет назад он уничтожил меня одной фразой. "Аборт – твоя проблема". Сейчас он стоял в метре от нас, возвышаясь над кабинетом как мрачная скала, и сверлил взглядом мальчика, которого приговорил еще до рождения.

Время растянулось. Я слышала каждый звук: тиканье дешевых часов на стене, испуганное дыхание заведующей, шум крови в собственных ушах, похожий на грохот прибоя.

Нужно отвечать. Молчание – это признание. Я должна солгать. Солгать так виртуозно, чтобы Станиславский на том свете зааплодировал. От этой лжи зависит жизнь моего сына. Если Глеб узнает правду – он отберет Мишу. Не из любви. Из принципа. Из чувства собственничества. Он уничтожит мой мир во второй раз, и теперь я не восстановлюсь.

Я сделала глубокий, медленный вдох, загоняя панику в самый дальний угол сознания. Надела маску. Ту самую, которую я ношу на переговорах с акулами бизнеса.

– Мой, – ответила я. Мой голос прозвучал ровно, холодно, с легкой ноткой раздражения. Словно он спросил глупость. – А что, Глеб Викторович, у вас проблемы со зрением? Или с арифметикой?

Глеб сузил глаза. Он шагнул ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Его тень накрыла нас с Мишей. Он не смотрел на меня. Он смотрел на мальчика.

Он сканировал его лицо. Жадно. Въедливо. Серые глаза встретились с серыми. Это был момент истины. Генетика – вещь упрямая, её не спрячешь за дорогой одеждой. Форма подбородка. Линия бровей. Упрямый наклон головы. Миша был маленькой ксерокопией Глеба, только с моими губами.

Я молилась всем богам, чтобы Глеб не увидел этого. Чтобы его эго, раздутое до размеров вселенной, ослепило его.

– Сколько ему? – спросил Глеб, не отрывая взгляда от лица ребенка.

– Пять, – выдохнула я.

Ложь застряла в горле комком битого стекла. Я хотела сказать "четыре". Хотела сказать "шесть". Хотела соврать что угодно, чтобы сбить его со следа, разорвать временную нить, связывающую нас с той ночью. Но я не могла. Миша знает свой возраст. Он гордится тем, что он "большой". Стоит мне соврать, и он поправит меня. И тогда моя ложь станет очевидной, как красная ракета в ночном небе.

Глеб медленно моргнул. Я видела, как за его каменным лицом заработал аналитический механизм. Тот самый холодный, безжалостный компьютер, который принес ему миллиарды. Он считал. Пять лет. Плюс девять месяцев. Ноябрь. Тот самый ноябрь.

Его взгляд потемнел. Зрачки расширились, поглощая серую радужку, превращая глаза в две черные дыры.

– Пять, – повторил он. Это был не вопрос. Это была констатация факта. – Значит, ты не врала. Ты была беременна тогда.

В кабинете повисла тишина, от которой звенело в ушах. Заведующая, бедная женщина, вжалась в свое кресло, стараясь слиться с обивкой. Она чувствовала, что здесь происходит что-то страшнее, чем рядовая разборка родителей. Здесь воскресали мертвецы.

– Да, – я вскинула подбородок. Мое сердце колотилось о ребра так сильно, что мне казалось, ткань блузки вибрирует. Но внешне я оставалась скалой. – Я была беременна. И ты выгнал меня на улицу, как собаку. Ты хотел, чтобы я сделала аборт. Ты сказал, что это… "твоя проблема".

Лицо Глеба дрогнуло. На секунду маска циничного ублюдка дала трещину. Я увидела там… боль? Вину? Но он тут же задавил это. Зацементировал.

Он перевел взгляд на Мишу. Мальчик стоял, прижавшись к моему бедру, и смотрел на огромного дядю с недетской ненавистью. Миша чувствовал мой страх. И он был готов драться за меня. Глеб сделал шаг к нам. Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ребенком.

– Не подходи к нему, – прошипела я, делая попытку закрыть сына собой.

– Тихо, – Глеб даже не взглянул на меня. Он смотрел только на Мишу.

Он протянул руку. Его ладонь – широкая, сильная, с длинными пальцами пианиста и мозолями от занятий боксом – зависла в сантиметре от лица моего сына. Я перестала дышать. Если он коснется его… Если он почувствует этот ток, эту связь крови, которую невозможно отрицать…

– Как тебя зовут, боец? – спросил Глеб. Его голос изменился. Исчез металл. Появилась странная, хриплая мягкость.

Миша насупился. Его брови сошлись на переносице. Точно так же, как у Глеба сейчас. Это было пугающе. Два зеркальных отражения, разделенные двадцатью семью годами.

– Михаил, – буркнул сын.

Глеб усмехнулся. Криво, болезненно. – Михаил… Красивое имя.

Он все-таки коснулся его. Большим пальцем провел по щеке Миши, стирая след от грифеля или грязи. Миша дернулся, отшатываясь. – Не трогай меня! – крикнул он звонко. – Ты злой! Ты обидел маму!

Глеб замер. Его рука повисла в воздухе. Он медленно поднял глаза на меня. В них плескалась буря.

– Он похож на меня, Алиса, – тихо сказал он. – Глаза. Подбородок. Характер. Даже то, как он сжимает кулаки.

Вот он. Момент истины. Лезвие гильотины зависло над моей шеей. Сейчас он скажет: "Это мой сын". И война начнется.

Я должна ударить первой. Ударить так больно, чтобы у него отключился мозг и включились инстинкты оскорбленного самца.

Я рассмеялась. Это был нервный, злой, истеричный смешок, который резанул слух.

– Похож на тебя? – язвительно переспросила я, скривив губы в презрительной усмешке. – О, Глеб Викторович… Ваше эго раздулось до таких размеров, что перекрывает солнце. Вы видите себя в каждом встречном столбе?

Я наклонилась к нему, понижая голос до шепота, чтобы Миша не расслышал деталей, но чтобы Глеб уловил каждое слово.

– Ты был прав тогда, пять лет назад. Ты же сам швырнул мне в лицо те фотографии. Артем Волков. Помнишь? Мой однокурсник. Тот самый "нищий неудачник", с которым я кувыркалась в "Хилтоне".

Лицо Глеба окаменело. Желваки на скулах вздулись узлами.

– Ты сам сказал: "Пусть папаша оплачивает клинику", – продолжала я, вбивая гвозди в крышку гроба. – Я так и сделала. Я ушла к нему. Миша – сын Артема. А то, что он похож на тебя… Ну, знаешь, у всех брюнетов с серыми глазами есть что-то общее. Не льсти себе. В нем нет ни капли твоей гнилой крови.

Это была чудовищная ложь. Артем Волков был геем, о чем я узнала год назад, случайно встретив его на выставке. Мы тогда долго смеялись над абсурдностью обвинений Глеба. Но Глеб этого не знал. Он знал только свою ревность. Свою паранойю. И сейчас я нажала на самую болезненную точку.

Глеб выпрямился. Резко, как пружина. Воздух вокруг него стал наэлектризованным. Казалось, сейчас полетят искры.

– Ты врешь, – выплюнул он. Но в его голосе не было уверенности. Была ярость. И сомнение.

– Зачем мне врать? – я пожала плечами, делая вид, что мне скучно. – Чтобы что? Получить от тебя алименты? Я богаче многих твоих партнеров, Глеб. Мне от тебя ничего не нужно. Я просто хочу забрать своего сына и уйти отсюда. И чтобы ты и твое семейство держались от нас подальше.

Кстати, о семействе. Я перевела взгляд на заведующую.

– Где родители второго мальчика? Артема? Я хочу видеть того, кто воспитал ребенка, который обзывает других "безотцовщиной".

Глеб шагнул ко мне, перекрывая обзор.

– Артем – мой сын, – глухо сказал он.

Земля снова ушла из-под ног. Я знала это. Я догадывалась. Но услышать это… Артем. Мой сын Миша подрался с Артемом. С сыном Глеба. Значит, они братья. Единокровные братья. И этот Артем – ровесник Миши. Пять лет.

В голове вспыхнул пожар. Если Артему пять… Значит, Глеб зачал его тогда же. Пять лет назад. Пока я лежала в больнице, сохраняя нашу беременность… Пока я продавала кольцо… Пока я подыхала от токсикоза в съемной халупе… Он уже был с другой. С Ингой? Неважно. Он сделал ребенка другой женщине. Сразу. Мгновенно. На замену "бракованной"мне.

Боль, острая и горячая, пронзила грудь. Я думала, что переболела им. Я думала, что мое сердце стало камнем. Оказалось, камень все еще умеет кровоточить.

– Твой сын… – повторила я. Голос предательски дрогнул. – Поздравляю. Быстро же ты нашел утешение.

Глеб смотрел на меня тяжелым, нечитаемым взглядом.

– Жизнь не стоит на месте, Алиса.

– Конечно, – я кивнула, глотая слезы, которые рвались наружу. – Жизнь идет. Особенно у таких, как ты.

Я схватила Мишу за руку. Крепко. До боли.

– Идем, – скомандовала я сыну. – Нам здесь не место.

– Мам, а моя машинка? – пискнул Миша.

– Я куплю тебе новую. Завод по производству машинок куплю. Только идем.

Я потащила его к выходу, буквально волоком. Я не могла находиться здесь ни секунды. Меня тошнило. От запаха Глеба, от его близости, от осознания того, что у него есть другой сын – законный, признанный, любимый, пока мой растет "безотцовщиной".

– Алиса! – окликнул Глеб, когда я уже была у двери.

Я замерла, но не обернулась.

– Мы не договорили. Тендер завтра. Ты будешь там.

– Пошел ты к черту со своим тендером, Арский, – бросила я и вылетела в коридор.

Мы бежали. Снова бежали, как пять лет назад. Только теперь я бежала не в никуда, а к своей машине за пятнадцать миллионов. Я усадила Мишу в детское кресло, пристегнула дрожащими руками.

– Мам, ты плачешь? – тихо спросил он.

Я посмотрела в зеркало заднего вида. По щекам текли черные дорожки туши.

– Нет, малыш. Просто дождь попал в глаза.

Я села за руль, заблокировала двери. Только сейчас, в безопасности салона, обитого бежевой кожей, я позволила себе выдохнуть. Меня трясло крупной дрожью.

Он не поверил. Я видела это в его глазах. Он засомневался, да. Моя ложь про Волкова сбила его с толку. Но инстинкт… Инстинкт зверя никуда не делся.

Я завела мотор. Рев двигателя немного успокоил нервы.

– Мама, а тот дядя… он кто? – спросил Миша с заднего сиденья.

Я сжала руль так, что кожа перчаток заскрипела.

– Никто, Миша. Просто злой дядя, который думает, что ему всё можно.

Я выжала газ и рванула с места, оставляя позади элитный детский сад, прошлое и мужчину, который снова ворвался в мою жизнь, чтобы разрушить её до основания.

Глеб стоял у окна кабинета заведующей и смотрел, как белый Porscheсрывается с места, визжа шинами по мокрому асфальту, и исчезает в пелене дождя.

В кабинете было тихо. Заведующая боялась дышать.

Глеб сунул руку в карман брюк, сжимая кулак. Он все еще чувствовал фантомное тепло от кожи того мальчишки. Михаил. Миша.

"Сын Артема Волкова". Глеб скрипнул зубами. Звук получился скрежещущим, страшным. Пять лет назад он поверил фактам. Фотографиям. Биллингам. Он был в ярости. Он был пьян от боли предательства.

Но сегодня он был трезв. И он видел глаза мальчишки. Он видел, как пацан сжал кулачки, защищая мать. Он видел этот жест – большой палец прижат к указательному, костяшки белеют. Это был егожест. Арский жест. Генетический код, который не подделать.

Волков? Бред. Этот мальчик был копией Глеба в детстве. Фотографии в семейном альбоме Арских не лгут.

– Ольга Петровна, – сказал Глеб, не оборачиваясь.

– Д-да, Глеб Викторович? – пролепетала заведующая.

– Личное дело Михаила… какая у него фамилия?

– Романов. Михаил Александрович Романов.

Романов. Девичья фамилия матери Алисы. Александрович? Отчество отца Алисы. Она дала ему отчество своего отца. Не "Артемович".

Глеб усмехнулся. Злой, хищной улыбкой. Она врала. Она стояла перед ним, глядя в глаза, и нагло врала, защищая свою территорию. И эта ложь возбуждала его больше, чем правда. Она стала сильной. Опасной. Красивой до безумия. Она больше не была той покорной девочкой, которую он выставил за дверь. Теперь это была тигрица.

И она скрывала от него сына. Его сына.

Глеб достал телефон. Набрал номер начальника службы безопасности.

– Алло, Шеф?

– Барс, слушай сюда. Мне нужно все на Алису Романову. Все за последние пять лет. С кем спит, что ест, где лечилась, где рожала. Каждый чек, каждую справку.

– Понял. Срок?

– Вчера. И еще… – Глеб сделал паузу, глядя на то место на полу, где стоял мальчик. Там, на ковре, что-то блестело.

Он подошел ближе. Наклонился. Маленькая пуговица. Оторвалась от рубашки пацана, когда Алиса тащила его к выходу. Глеб поднял пуговицу. Простая пластмасса. Но на ней могла остаться микрочастица. Кожа. Пот.

– Пришли ко мне человека с набором для забора ДНК. Срочно. В "Маленький Гений".

– ДНК? Чьего?

– Моего, – тихо сказал Глеб, сжимая пуговицу в кулаке так, что она врезалась в ладонь. – Я хочу знать наверняка.

Он отключил вызов. Если тест подтвердится… Если она украла у него пять лет жизни сына… Он уничтожит её. Сначала отнимет ребенка. Потом бизнес. А потом заставит ползать на коленях и вымаливать прощение за каждую секунду лжи.

Но где-то в глубине души, в том месте, которое он считал давно мертвым, шевельнулась другая мысль. Она родила ему сына. Она сохранила его, когда он сам приказал убить.

Глеб подошел к стеклу, прижался к нему лбом. Война началась, Лиса. И пленных в ней не будет.