Читать книгу Измена. Сын, о котором ты не узнаешь - - Страница 6

Гул винтов стих, сменившись звенящей тишиной, в которой слышалось только потрескивание остывающего двигателя и мое собственное рваное дыхание.

Мы приземлились. Или упали? Я не была уверена. Последние десять минут полета прошли как в тумане. Пилот кричал что-то про датчик топлива, про обледенение, про "нелетную зону". Глеб орал в ответ, тыча стволом "Глока"ему в шлем. Миша плакал, уткнувшись мне в живот. Артем… Артем смеялся. Тихо, жутко, глядя в иллюминатор на приближающиеся верхушки черных елей.

Теперь мы стояли на земле. Точнее, вертолет стоял, накренившись на один бок, зарывшись шасси в мерзлую грязь просеки. За окном была тьма. Не городская, разбавленная фонарями, а настоящая, первобытная, лесная тьма, которая давит на глаза.

– Все целы? – голос Глеба прозвучал неестественно громко в тесной кабине.

– Вроде да, – я ощупала Мишу. Руки, ноги, голова. – Миша? Ты как?

– Мне страшно, мама.

– Мне тоже, малыш.

Глеб отстегнул ремень. Он посмотрел на пилота. Тот сидел, вцепившись в штурвал, его плечи тряслись. – Выходи, – скомандовал Глеб.

– Куда? – пилот повернул к нам бледное, потное лицо. – Мы посреди тайги! Топлива ноль! Рация сдохла еще над водохранилищем! Нас найдут только весной, когда снег сойдет!

– Нас найдут раньше, – Глеб открыл дверь кабины. В салон ворвался ледяной ветер, пахнущий хвоей и снегом. – Элеонора перевернет землю, чтобы вернуть папку. У нас есть фора. Часов пять, пока они прочешут квадрат. Выметайся.

Пилот нехотя вылез наружу. Мы последовали за ним. Я спустила Мишу на землю. Его кроссовки тут же утонули в снежной каше. Холод пробрал до костей. Я была в тонкой водолазке и брюках. Ни куртки, ни шапки. Глеб вытащил Артема. Мальчик стоял, глядя на лес, и его пустые глаза вдруг ожили. – Лес, – прошептал он. – Тут живут волки?

– Тут живет твой папа, – буркнул Глеб, доставая из багажного отсека аварийный комплект. – А он страшнее волков.

Я огляделась. Лес стоял стеной. Высокие ели, упирающиеся в низкое, свинцовое небо. Снег лежал пятнами, перемешанный с бурой листвой. Ноябрь. Самое гнилое время года. Мы были в какой-то глуши. Где? Подмосковье? Тверская область? Пилот петлял, уходя от радаров, я потеряла ориентацию.

– Где мы, Глеб? – спросила я, обнимая себя за плечи, пытаясь унять дрожь.

– Севернее Завидово. Заповедник. Здесь нет вышек связи. Глухая зона. Идеально для того, чтобы спрятать трупы. Или спрятаться самим.

Он бросил мне куртку пилота. Кожаную, на меху. – Надень. Нам идти километра три.

– Идти? Куда? В сугроб?

– У меня здесь есть… объект. Охотничий домик. Старый, еще деда. Никто про него не знает. Даже Элеонора. В кадастре его нет.

Охотничий домик. Звучало как убежище маньяка из дешевого триллера. Но выбора не было. Вертолет – это маяк. Если у Элеоноры есть спутниковое слежение (а оно у неё есть), они уже знают наши координаты. Нам нужно уйти. Скрыться в лесу.

– А он? – я кивнула на пилота, который стоял у шасси и курил дрожащими руками.

Глеб подошел к нему. Что-то сказал. Пилот замотал головой. Глеб положил руку ему на плечо. Жест был дружеским, но я видела, как пилот напрягся. Потом Глеб вернулся к нам. – Он останется здесь. Будет ждать спасателей. Скажет, что мы ушли на юг, к трассе. А мы пойдем на север.

– Он сдаст нас, – сказала я.

– Сдаст, – кивнул Глеб. – Но не сразу. Я пообещал ему миллион долларов, если он помолчит до утра. Алчность – сильный мотиватор.

– А страх? Элеонора убьет его.

– Это его выбор. Он знал, на кого работает.

Глеб закинул рюкзак с аварийным набором на плечо. Взял Артема за руку. – Вперед. След в след. Не отставать.

Мы вошли в лес. Темнота поглотила нас мгновенно. Ветки хлестали по лицу. Ноги скользили на мокрых корнях. Я держала Мишу за руку так крепко, что боялась сломать ему пальцы. В другой руке я сжимала "Черную папку". Я сунула её под куртку, ближе к телу. Она грела мне душу, но холодило кожу. Это была не папка. Это была бомба с часовым механизмом.

Мы шли молча. Только тяжелое дыхание и хруст веток. Артем шел на удивление легко. Он не спотыкался, не жаловался. Он словно слился с лесом. Иногда он останавливался, принюхивался, как зверек, и шел дальше. Этот ребенок пугал меня больше, чем темнота.

Через час Миша начал сдавать. – Мама, я устал. Ножки болят. Я хочу пить.

– Терпи, солдат, – сказал Глеб, не оборачиваясь. – Скоро привал.

– Я не солдат! – крикнул Миша со слезами. – Я хочу домой! К бабушке! Нет, не к той бабушке! К нормальной!

Глеб остановился. Обернулся. В темноте его глаза блеснули. – У тебя нет нормальной бабушки, Михаил. Прими это. Твоя бабушка – монстр, который хотел разобрать тебя на запчасти. Твой брат – псих. Твой отец – преступник в розыске. А твоя мать… твоя мать украла у самой опасной женщины в стране то, за что убивают. Добро пожаловать в реальный мир.

Я шагнула к нему. – Не смей так говорить с ним! Он ребенок!

– Он должен понимать, где мы! – рявкнул Глеб. – Мы не на пикнике! Мы бежим от смерти! Если он будет ныть – он нас выдаст!

Я хотела ударить его. Но сдержалась. Он был прав. Жестоко, цинично, но прав. Миша замолчал. Он шмыгнул носом и вытер слезы рукавом. – Я понял, – сказал он тихо. – Я не буду ныть.

Глеб кивнул. – Молодец. А теперь… на закорки.

Он присел. Миша с недоверием посмотрел на широкую спину отца. – Залезай, – скомандовал Глеб. – Артем, возьми Алису за руку.

Артем подошел ко мне. Его ладонь была холодной и сухой. – У тебя пахнет кровью, – сказал он мне шепотом. – От куртки. Это кровь дяди пилота?

– Нет, – я вздрогнула. – Это куртка пилота. Она пахнет… бензином.

– Кровью, – упрямо повторил он. – Сладкой.

Мы продолжили путь. Глеб нес Мишу. Я тащила Артема (или он тащил меня?). Лес становился гуще. Ели сменились буреломом. Начал падать снег. Крупные, мокрые хлопья. Это было хорошо. Снег скроет следы. Но это было и плохо. Температура падала.

– Долго еще? – спросила я, когда мои ноги окончательно онемели.

– Пришли, – выдохнул Глеб.

Впереди, на небольшой поляне, окруженной стеной леса, стоял дом. Сруб. Почерневший от времени, вросший в землю. Крыша поросла мхом. Окна были темными глазницами. Это не было похоже на "охотничий домик миллиардера". Это было похоже на избушку Бабы Яги.

– Это… здесь? – спросила я с сомнением.

– Здесь, – Глеб спустил Мишу на землю. – Здесь мой дед прятался от кредиторов в девяностые. Здесь отец прятал общак, когда была облава. Это место… проклятое. Но надежное.

Он подошел к двери. Массивная, дубовая, обитая железом. Достал ключ. Обычный, ржавый ключ на веревочке. Откуда он у него? Всегда носил с собой? Вставил в скважину. Скрип. Дверь открылась.

Изнутри пахнуло холодом, пылью и сушеными травами. – Заходите, – сказал Глеб. – Добро пожаловать в "Ковчег".

Мы вошли. Глеб зажег керосиновую лампу (она стояла прямо у входа, словно ждала нас). Желтый свет озарил единственную комнату. Деревянные нары вдоль стен. Стол из грубых досок. Печь-буржуйка в углу. На полках – банки с консервами (тушенка?), покрытые слоем вековой пыли. На стене висела шкура медведя. Облезлая, страшная. И ружье. Двустволка.

– Уютно, – сказала я, пытаясь скрыть дрожь.

– Безопасно, – отрезал Глеб. – Дверь держит выстрел из калаша. Стены – бревно в два обхвата. Печь рабочая. Дрова в сарае.

Он начал распоряжаться. – Алиса, растопи печь. Дрова за дверью. Я проверю периметр и поставлю растяжки.

– Растяжки?!

– Сигнальные. Чтобы знать, если гости пожалуют. Миша, Артем – на нары. Не слезать. Пол ледяной.

Он вышел в ночь. Я осталась одна с двумя детьми и печкой, которую видела только в кино. "Растопи печь". Легко сказать. Я открыла заслонку. Внутри была зола и… птичье гнездо? Вычистила. Накидала щепок. Чиркнула спичкой (коробок лежал рядом с лампой). Огонь занялся неохотно, дымя. Дым пошел в комнату. Я закашлялась. – Заслонку открой! – крикнул Артем с нар.

Я посмотрела на него. Он сидел, болтая ногами, и наблюдал за мной с интересом энтомолога. – Откуда ты знаешь?

– Я читал. В книге про Робинзона. Там была печь. Труба должна быть открыта.

Я дернула какой-то рычаг на трубе. Дым втянуло внутрь. Огонь загудел. Тепло. Живое тепло.

Через десять минут вернулся Глеб. Он был весь в снегу. Он запер дверь на засов. Придвинул к ней тяжелый сундук. – Периметр чист. Следы замело. У нас есть ночь.

Он подошел к печке, протянул руки к огню. В свете пламени его лицо казалось еще более жестким, изможденным. – Давай папку, – сказал он, не глядя на меня.

Я достала "Черную папку"из-под куртки. Она была теплой от моего тела. Положила на стол. В свете керосинки золотой герб на обложке (двуглавый орел? нет, феникс – герб клана Арских?) блеснул зловеще.

Глеб сел за стол. Миша и Артем затихли на нарах, наблюдая. Это был момент истины. То, ради чего мы разрушили наши жизни. То, за что умерла Инга. То, что может спасти нас или убить.

Глеб открыл папку. Первый лист. Он прочитал. Его брови поползли вверх. Второй лист. Он побледнел. Третий. Он поднял на меня глаза. В них был шок. Настоящий, глубокий шок.

– Что там? – спросила я шепотом. – Счета? Компромат на министров?

– Хуже, – хрипло сказал он. – Тут нет министров. Тут…

Он перевернул папку, вытряхивая содержимое на стол. Фотографии. Старые, черно-белые и цветные. Вырезки из газет. И медицинские карты.

Он взял одну карту. Прочитал имя на обложке. – "Арский Виктор Петрович". Мой отец. Диагноз… бесплодие.

Я замерла. – Что?

– Мой отец был бесплоден, Алиса. С 1985 года. После ранения в Афгане.

Глеб посмотрел на меня. Потом на свои руки. – Я родился в 1990-м.

Тишина в избушке стала оглушительной. Только треск дров в печи.

– Значит… – начала я.

– Значит, я не Арский, – закончил он. – Я не сын своего отца. Я сын… кого?

Он начал лихорадочно перебирать бумаги. Нашел свидетельство о рождении. Копию. В графе "Отец"– Арский В.П. Но к свидетельству была приколота записка. Почерком Элеоноры. "Биоматериал донора №45. Клиника репродукции 'Генезис'. Цюрих".

– Донор, – выдохнул Глеб. – Я из пробирки. Я проект. Элеонора не могла родить от мужа, но ей нужен был наследник империи. Она купила сперму. Выбрала по каталогу. "Высокий интеллект, лидерские качества, отсутствие наследственных заболеваний".

Он рассмеялся. Страшным смехом. – Я – ГМО. Генно-модифицированный организм.

– Это ничего не меняет, – сказала я, пытаясь его успокоить. – Ты – сын своей матери. Ты вырос в этой семье.

– Это меняет всё! – он швырнул бумаги на стол. – Ты не понимаешь? Отец знал! Вот! Он ткнул пальцем в другую бумагу. Завещание Виктора Арского. "В случае моей смерти, все активы переходят моему кровному наследнику. Если такового не окажется – все средства передать в благотворительный фонд 'Покаяние'".

– Отец знал, что я не его. Он оставил завещание, по которому Элеонора и я не получаем ни копейки!

– Но вы получили. Вы владеете всем.

– Потому что Элеонора скрыла это завещание. Она убила его (теперь я уверен) раньше, чем он успел его обнародовать. И она подделала результаты ДНК-теста, чтобы доказать родство.

Он посмотрел на меня безумным взглядом. – Вот почему она держит меня за горло. Не из-за моих махинаций. А из-за того, что я – самозванец. Если это всплывет – я потеряю всё. Холдинг, статус, имя. Я стану никем. "Донором №45".

– Глеб… – я подошла к нему, положила руку на плечо. – Ты уже потерял все. Мы в лесу, в бегах. Какая разница, чья в тебе кровь? Ты – отец Миши. Ты – отец Артема. Это единственное, что имеет значение.

– Артем… – он повернулся к сыну, который сидел на нарах и слушал, свесив ноги. – Артем – тоже "проект". Инга… она тоже не могла забеременеть от меня. Мы делали ЭКО. В той же клинике. В Цюрихе.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. – Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что Элеонора курировала процесс. Она выбирала эмбрионы. Она хотела "улучшить породу". Она смешала мой материал (материал Донора 45) с… чем-то еще. С материалом другого донора? Или провела генную редакцию?

Он схватил медицинскую карту Артема из папки. "Генетическая аномалия. Хромосомная делеция. Неизвестный генотип".

– Она ставила эксперименты, Алиса. На мне. На Инге. На Артеме. Она пыталась вывести сверхчеловека. Идеального правителя. А получился… – он кивнул на Артема. – Получился он.

Артем улыбнулся. – Я сверхчеловек? – спросил он. – Как Человек-Паук?

– Как Франкенштейн, – прошептал Глеб.

Он закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Железный Глеб Арский плакал. Его мир рухнул. Его прошлое оказалось ложью. Его будущее – туманом.

Я стояла рядом, гладила его по спине и смотрела на бумаги, рассыпанные по столу. История болезни. Завещание. Чеки из клиники "Генезис". Это была не просто "Черная папка". Это была история создания монстров. И Элеонора – главный доктор Моро.

– А Миша? – спросил вдруг Артем.

Мы с Глебом одновременно посмотрели на Мишу. Он спал. Уставший, маленький, обычный. Он был зачат естественным путем. В любви (или страсти). Без пробирок, без Цюриха, без Элеоноры. Он был единственным "чистым"Арским. Точнее, не Арским. Романовым.

– Миша – это сбой в её программе, – сказал Глеб, поднимая голову. В его глазах появились слезы, но и новая сила. – Он нормальный. Потому что она не касалась его.

Он встал. Сгреб бумаги обратно в папку. – Мы уничтожим её, Алиса. Не ради денег. Не ради власти. Ради того, чтобы остановить этот конвейер уродов.

– Как? – спросила я. – У нас нет армии. У нас есть только эта папка.

– Этого достаточно. – Глеб похлопал по черной коже. – Завтра мы не пойдем в полицию. Полиция куплена. Мы пойдем к "конкурентам". К тем самым людям из девяностых, чьи деньги украла Элеонора, убив отца. Они очень обрадуются, узнав, что наследник – фальшивка, а вдова – крыса.

– Ты подпишешь себе смертный приговор. Они убьют и тебя.

– Лучше умереть человеком, чем жить лабораторной крысой.

Внезапно Артем спрыгнул с нар. Он подошел к двери. Приложил ухо к дереву. – Слышите? – спросил он.

– Что? – напрягся Глеб.

– Волки. Они пришли.

Мы замерли. Снаружи, сквозь вой ветра, пробивался другой звук. Не вой волков. Лай собак. И гул мотора. Снегоходы.

Они нашли нас. Пилот сдал нас раньше утра. Или Элеонора и правда всевидящая.

Глеб схватил двустволку со стены. Переломил. Пусто. – Черт! Патроны!

Он начал рыться в ящиках стола. – Алиса, бери детей! В подпол! Там люк под ковром!

Снаружи раздался голос. Усиленный мегафоном. Голос Элеоноры.

– Глеб! Выходи! Игрушки кончились! Отдай мне папку и детей, и я, так и быть, не буду делать тебе больно!

Глеб нашел пачку патронов. Дрожащими руками загнал два в стволы. Посмотрел на меня. – В подпол! Живо!

– Я не оставлю тебя!

– Алиса, – он подошел ко мне, схватил за лицо. – Ты должна сохранить Мишу. И Артема. Ты – единственная мать, которая у них есть. Спаси их. А я… я задержу "Мамочку".

Он поцеловал меня. Быстро. В лоб. Как покойницу.

– Уходи.

Я откинула ковер. Подняла тяжелую крышку люка. Темная дыра. Спустила туда Мишу. Потом Артема. Залезла сама. Последнее, что я видела – Глеб, стоящий посреди избы с ружьем, направленным на дверь. Он улыбался. Злой, отчаянной улыбкой свободного человека.

Крышка люка захлопнулась над моей головой. Мы погрузились во тьму. А наверху началась стрельба.

Темнота в подполе была не просто отсутствием света. Она была физической субстанцией – густой, холодной, пахнущей сырой землей, плесенью и мышиным пометом. Я замерла, прижавшись спиной к земляной стене, и слушала. Над нами, за толстыми досками пола и ковром, шла война. Глухие удары. Топот тяжелых ботинок. Крики. И выстрелы. Бах-бах.Двустволка Глеба. Та-та-та.Автоматная очередь в ответ.

Каждый выстрел отдавался в моем теле, как удар током. Глеб был там один. С двумя патронами против армии наемников. "Я задержу Мамочку". Это звучало как эпитафия.

Я крепче прижала к себе Мишу. Он дрожал мелкой, частой дрожью, уткнувшись лицом мне в шею. Его слезы были горячими и липкими. – Мама, там папа… – прошептал он. – Его убьют?

– Нет, – солгала я. – Папа сильный. Он справится. Он нас защитит.

Артем сидел рядом, в темноте. Я не видела его, но слышала его дыхание. Ровное. Спокойное. Слишком спокойное для ребенка, над головой которого стреляют. Он шуршал чем-то. Землей? Щепками?

– Артем? – позвала я шепотом. – Ты как?

– Темно, – ответил он. Его голос прозвучал странно – с ноткой удовольствия. – Как в коробке. Бабушка любила сажать меня в коробку.

Меня передернуло. Коробка? Карцер? Элеонора воспитывала его методами гестапо. Неудивительно, что он стал монстром. Или его сделали монстром, а потом заперли, чтобы не видеть результат?

Сверху раздался грохот. Что-то тяжелое упало на пол. Стол? Или тело? Потом – звон разбитого стекла. И голос Элеоноры. Искаженный, визгливый, пробивающийся сквозь доски: – Взять его! Живым! Он мне нужен живым!

Значит, Глеб еще жив. Он сражается. Я нащупала в кармане "Глок", который забрала у охранника в особняке. Холодная сталь рукояти немного успокоила. У меня есть оружие. Если они откроют люк… я буду стрелять. Я заберу с собой столько "псов", сколько успею.

– Мама, – Артем дернул меня за рукав. – А у нас есть фонарик?

– Нет. Фонарик остался наверху.

– Жалко. Я нашел что-то интересное.

– Что?

– Дверь.

Я замерла. Дверь? В подполе? Это был обычный погреб для хранения картошки и солений. Четыре земляные стены и полки. Какая дверь?

Я пошарила рукой по карманам куртки пилота, которую дал мне Глеб. Зажигалка. Я чиркнула колесиком. Крошечный язычок пламени осветил наше убежище. Низкий потолок, с которого свисала паутина. Гнилые доски полок с банками, покрытыми вековой пылью (некоторые лопнули от мороза, содержимое превратилось в черную жижу). Миша, бледный, с огромными глазами. И Артем. Он сидел на корточках в дальнем углу, разгребая руками кучу старого тряпья и мусора. За этой кучей виднелась… доска? Нет. Это была маленькая, низкая дверь, сколоченная из горбыля, почти сливающаяся со стеной. Она была заперта на ржавый засов.

– Тайный ход, – прошептал Артем, и его глаза блеснули в свете зажигалки желтым огнем. – Как в игре.

Я подползла ближе, не выпуская Мишу из другой руки. Глеб говорил: "Здесь мой дед прятался от кредиторов. Отец прятал общак". Логично. Если это схрон, должен быть запасной выход. На случай, если "гости"заблокируют дверь избы. Глеб не сказал мне про него? Забыл? Или не знал? Он говорил, что это место "проклятое". Может, он сам здесь не был с детства.

– Отойди, – я отодвинула Артема.

Засов проржавел намертво. Я дернула его. Он не поддался. Сверху снова раздались выстрелы. Совсем близко. Прямо над нами. И топот множества ног. Они ворвались в дом. Бой кончен.

– Глеб! – крикнула Элеонора. – Сдавайся! Твои щенки все равно никуда не денутся! Мы перевернем здесь все!

Они начнут искать. Они поднимут ковер. Они найдут люк. У нас были секунды.

Я схватила камень с пола. Ударила по засову. Раз. Другой. Искры. Боль в руке. – Ну же! Давай!

Засов сдвинулся. Со скрипом, скрежетом, осыпая ржавчину. Я рванула дверь на себя. Она открылась с тяжелым вздохом, выпустив нам в лица струю ледяного, затхлого воздуха. За дверью была чернота. Тоннель. Земляной лаз, укрепленный бревнами. Он уходил вниз и в сторону.

– Лезем! – скомандовала я. – Артем, первый. Миша, за ним. Я замыкаю.

Артем нырнул в нору, как крыса. Быстро, без страха. Миша упирался. – Мама, там темно! Я боюсь!

– Там спасение, Миша! Лезь!

Я буквально втолкнула его в тоннель. В этот момент наверху раздался грохот. Ковер откинули. Крышка люка поднялась. Яркий луч тактического фонаря ударил мне в лицо, ослепляя.

– Вот они! – рявкнул мужской голос. – Внизу!

Я выстрелила. Не целясь. Просто в свет. Вверх. Бах!Грохот в замкнутом пространстве оглушил меня. Сверху кто-то вскрикнул и отшатнулся. Луч метнулся в сторону.

Я нырнула в тоннель вслед за детьми. Захлопнула за собой дверцу. Нащупала засов с внутренней стороны. Он был. Хлипкий, деревянный брусок. Я задвинула его. Это задержит их на минуту. Не больше.

– Ползите! – крикнула я в темноту. – Быстрее!

Мы ползли. Тоннель был узким. Земля сыпалась за шиворот. Корни деревьев царапали спину и лицо. Здесь было еще холоднее, чем в подполе. Зажигалка погасла. Газ кончился. Мы двигались на ощупь, как слепые кроты.

Я слышала дыхание Миши впереди. Тяжелое, со всхлипами. – Мама, я застрял! – его голос был полон паники.

– Не бойся, – я пощупала его ногу. – Просто корень. Пролезай под ним.

Сзади, от двери в подпол, раздались удары. Они ломали дверь. – Сука! – донеслось глухо. – Гранату туда кинуть? – Нет! Там дети! Элеонора голову оторвет! Газом их выкурим!

Газ. Если они пустят газ в тоннель, мы задохнемся. Или уснем и проснемся в клетке у Элеоноры. Надо спешить.

Тоннель начал подниматься вверх. Воздух стал свежее. Морозный. Выход?

Впереди забрезжил слабый, серый свет. Мы ползли еще метров пятьдесят. Тоннель заканчивался выходом в овраг. Дыра была замаскирована кустарником и завалена снегом. Артем уже выбрался. Он стоял снаружи, по пояс в снегу, и смотрел на небо. Он улыбался. Ему нравилась эта игра.

Я вытолкнула Мишу. Вылезла сама. Мы были в лесу. Метрах в ста от избушки. Сквозь деревья я видела свет прожекторов, бьющий в окна дома. Слышала лай собак. Они окружили дом.

– Мама, где папа? – спросил Миша, отряхиваясь от земли.

Я посмотрела на дом. Дверь была выбита. Окна разбиты. Внутри метались лучи фонарей. Выстрелов больше не было.

И тут я увидела. Из дома вывели человека. Его тащили двое охранников. Он не шел сам – его ноги волочились по снегу. Голова опущена. Руки скручены за спиной. Рубашка разорвана и залита кровью.

Глеб. Они взяли его. Живым. Но в каком состоянии?

К нему подошла Элеонора. Она была в шубе, величественная и страшная на фоне горящего в прожекторе снега. Она взяла его за волосы, подняла его голову. Что-то сказала. Ударила по лицу. Глеб не отреагировал. Он висел на руках охранников, как сломанная кукла.

У меня сжалось сердце. Я хотела закричать. Броситься туда. Стрелять. Но я посмотрела на Мишу. На Артема. У меня была "Черная папка". И у меня были дети. Если я выйду – они заберут всё. И жертва Глеба будет напрасной.

– Уходим, – прошептала я, глотая слезы. – Тихо. В лес.

Мы поползли по оврагу, прочь от света, прочь от дома, где остались моя любовь и моя надежда. Мы уходили в ночь. В зимний лес. Без еды, без тепла, с двумя маленькими детьми и папкой, за которую убивают.

И с монстром за спиной. Я оглянулась на Артема. Он шел последним. Он остановился на секунду, посмотрел на дом, где били его отца. И я увидела, как он достал что-то из кармана. Что-то блестящее. Зажигалку? Нет. Это был коробок спичек. Тот самый, из избушки.

Он чиркнул спичкой. Огонек вспыхнул, осветив его лицо. На лице была улыбка. Он поднес спичку к сухой траве, торчащей из-под снега на краю оврага. Там, где ветер намел кучу сухих веток и листвы.

– Что ты делаешь?! – я дернулась к нему.

– Отвлекаю, – спокойно сказал он. – Как в кино.

Огонь лизнул сухую траву. Ветер подхватил пламя. Оно побежало вверх, к кустам, окружающим поляну. Пожар. В зимнем лесу огонь распространяется медленно, но дым… дым будет виден издалека. И он создаст панику.

– Бежим, – сказал Артем, бросая коробок в огонь. – Теперь волки будут смотреть на огонь, а не на нас.

Этот мальчик… он был либо гением, либо психопатом. Или и тем, и другим. Мы побежали. За спиной разгоралось зарево. Новая глава нашего выживания началась.

Снег под ногами был глубоким, рыхлым и обманчивым. Сверху – белая перина, под ней – ямы с ледяной водой и сплетения корней, похожие на капканы. Мы бежали. Сзади, над верхушками деревьев, поднималось оранжевое зарево. Артем поджег лес. Он сделал это с такой легкостью, с какой другие дети зажигают бенгальские огни. Пожар был нашим щитом. Нашим отвлекающим маневром. Но он был и нашим врагом. Огонь в сухом зимнем лесу, подгоняемый ветром, может обогнать человека.

Я тащила Мишу за руку. Он уже не плакал. Он просто переставлял ноги, как механическая кукла, у которой садится батарейка. Его лицо было белым, губы посинели. Артем шел впереди. Он был одет хуже всех – в пижаме и куртке Глеба, которая волочилась по снегу. Но он не мерз. Казалось, холод его не берет. Или его безумие греет его изнутри.

– Куда мы идем? – прохрипел Миша, спотыкаясь в сотый раз.

– К дороге, – выдохнула я. Пар вырывался изо рта густыми клубами. – Там машины. Там тепло.

– А папа?

Я промолчала. Папа остался там. В круге света прожекторов. На коленях перед своей матерью. Я гнала от себя картинку, где его бьют. Где его ломают. Глеб Арский не ломается. Он гнется, но потом распрямляется и бьет в ответ. Я должна в это верить. Иначе я просто лягу здесь, в сугроб, и умру.

Мы шли уже час. Или два? Время потеряло смысл. Лес изменился. Ели расступились, уступая место березовому мелколесью. Это значило, что мы выходим к просеке или дороге. Вдруг Артем остановился. Он поднял руку. – Тихо.

– Что? – я напрягла слух.

– Зверь.

Я услышала. Рычание мотора. Далекое, но приближающееся. Снегоход? Элеонора?

– Ложись! – я толкнула детей в снег, за поваленный ствол березы.

Звук нарастал. Луч фары разрезал темноту, прыгая по стволам деревьев. Это был не снегоход. Это был квадроцикл. Мощный, на гусеничном ходу. Один. На нем сидел человек в камуфляже и шлеме. За спиной – ружье.

Охрана Элеоноры? Или егерь? Если это охрана – нам конец. У меня есть пистолет, но я не снайпер. А у него оптика и преимущество.

Квадроцикл остановился метрах в двадцати от нас. Человек заглушил мотор. Снял шлем. Это был мужчина. Бородатый, старый. Егерь. Он достал фляжку, сделал глоток. Потом достал рацию. – База, это Кузьмич. Вижу дым в пятом квадрате. Похоже, туристы костер не затушили. Или браконьеры шалят. Вызывайте пожарных.

Егерь. Это шанс. Но если я выйду – он может сдать нас полиции. А полиция куплена Элеонорой. С другой стороны, если мы останемся здесь – мы замерзнем.

– Мама, мне холодно… – Миша начал засыпать. Это был плохой знак. Гипотермия.

Я приняла решение. – Артем, сиди здесь. Держи Мишу. Не высовывайся.

Я встала. Спрятала "Глок"за спину, под куртку. Вышла из-за дерева. – Помогите!

Егерь вздрогнул. Схватился за ружье. Луч налобного фонаря ударил мне в лицо. – Кто здесь?!

– Не стреляйте! Мы заблудились! У меня дети! Они замерзают!

Он опустил ствол. Посветил на меня. На мою одежду (куртка пилота на голое тело, грязные брюки), на мое лицо. – Откуда вы взялись? До жилья тридцать верст.

– Мы… мы упали. Вертолет. Аварийная посадка.

Это была полуправда. Егерь подошел ближе. Он увидел детей, выглядывающих из-за бревна. – Твою мать… – выдохнул он. – Пацаны совсем плохие.

Он снял с себя тулуп. Бросил мне. – Заворачивай мелкого. Быстро.

Я закутала Мишу. Тулуп пах овчиной и табаком. Запах жизни. – Садитесь, – скомандовал егерь, залезая на квадроцикл. – До кордона пять километров. Там печка и связь.

Связь. Мне нужна связь. Мне нужно позвонить. Не в полицию. Не в МЧС. Глеб сказал: "Мы пойдем к конкурентам. К людям из девяностых". Я знала одно имя. Глеб упоминал его, когда рассказывал про отца. "Дядя Захар". Захар "Север"Волков. Криминальный авторитет, который держал этот район в страхе двадцать лет назад. Бывший партнер отца Глеба. Враг Элеоноры.

– У вас есть телефон? – спросила я, усаживая детей на заднее сиденье квадроцикла.

– На кордоне есть спутниковый. Мобила тут не ловит.

Мы поехали. Ветер бил в лицо, выбивая слезы. Но это были слезы облегчения. Мы выбрались из леса.

Кордон оказался крепким бревенчатым домом на берегу замерзшей реки. Внутри было жарко. Пахло супом и дровами. Егерь, которого звали Иван Кузьмич, налил нам чаю. – Пейте. Сейчас фельдшера вызову из поселка.

– Не надо фельдшера, – сказала я, сжимая кружку. – И пожарных не надо.

Кузьмич посмотрел на меня. Внимательно. Увидел "Глок", который торчал у меня из-за пояса (куртка распахнулась). Он не испугался. Он хмыкнул. – Понятно. Беглые. Криминал? Или семейные разборки?

– Семейные. Но такие, за которые убивают.

Я поставила кружку. – Мне нужно позвонить. Одному человеку. Захару Волкову. Вы знаете его?

Лицо егеря изменилось. Уважение смешалось со страхом. – Северу? Кто ж его не знает. Он здесь хозяин тайги.

– Дайте телефон.

Он молча подвинул ко мне старый спутниковый аппарат. Я набрала номер. Я помнила его наизусть. Глеб заставил меня выучить его пять лет назад, когда мы только начали встречаться. "На случай, если меня убьют". Я думала, это шутка.

Гудки. Долгие, тягучие. – Да? – хрипловатый, спокойный голос.

– Захар Петрович?

– Кто это?

– Это Алиса. Жена Глеба Арского. Глеба Виктора Арского.

Пауза. – Глеба? Я думал, он скурвился под мамочкой. Зачем звонишь?

– Глеб в плену. У Элеоноры. Она хочет убить его. И она хочет сделать лоботомию его сыну.

– Ну и хрен с ними. Семейные дела.

– У меня есть папка, – сказала я. – Черная папка. Та самая, которую искал Виктор перед смертью. Там всё. Счета. Имена. И доказательство того, что Виктора убила она.

На том конце провода повисла тишина. Я слышала, как тикают часы на стене в доме егеря. – Где ты? – спросил Захар.

– Кордон егеря Кузьмича. Севернее Завидово.

– Жди. Через час буду. Если обманула – закопаю рядом с Виктором.

Я положила трубку. Посмотрела на Кузьмича. – Нам нужно ждать. Час.

Егерь кивнул. Он достал из шкафа банку тушенки и хлеб. – Ешьте. Север не любит худых.

Миша ел жадно, давясь хлебом. Артем сидел в углу, глядя на огонь в печи. Он не ел. Он качался из стороны в сторону. – Огонь, – шептал он. – Красивый огонь. Он все очистит.

Час прошел. Мы услышали шум моторов. Не снегоходы. Джипы. На огромных колесах низкого давления. Они подъехали к кордону. Фары осветили двор. Дверь открылась. Вошел человек. Огромный. В медвежьей дохе. Седая борода, шрам через всю щеку. Захар "Север".

Он оглядел нас. Остановился взглядом на Мише. Потом на мне. – Ты Алиса?

– Я.

– Папка где?

Я достала папку из-под куртки. Положила на стол. Захар подошел. Открыл. Пробежал глазами пару страниц. Хмыкнул. – Ну здравствуй, Элеонора, сука драная. Долго я ждал.

Он захлопнул папку. – Собирайтесь. Едем.

– Куда? – спросила я.

– Вызволять твоего мужа. Если он еще жив.

– У Элеоноры армия, – предупредила я.

Захар усмехнулся. Он показал в окно. Там, в темноте, стояли джипы. И люди. Много людей. С автоматами. Это была не охрана. Это была братва. Старая гвардия. Те, кто прошел 90-е и выжил. Те, кто ненавидел "новых"беспредельщиков.

– У меня тоже есть друзья, девочка. И у нас есть к Элеоноре старые счеты. Сегодня мы их закроем.

Мы вышли в ночь. Я села в джип Захара. Прижала к себе детей. Мы ехали обратно. К особняку. На войну. Но теперь я была не одна. За моей спиной стояла сила, которую боялась даже Элеонора. Сила прошлого.

Я посмотрела на зарево пожара над лесом. Артем был прав. Огонь очистит всё.