Читать книгу Измена. Сын, о котором ты не узнаешь - - Страница 10

Самолет коснулся полосы аэропорта Бен-Гурион мягко, почти незаметно. Я открыла глаза. В иллюминаторе сияло солнце. Настоящее, яркое, не такое, как в Москве. Здесь не было снега. Здесь были пальмы, песок и тепло. Мы сбежали из зимы. И из войны.

Глеб сидел в соседнем кресле, просматривая документы. Он не спал весь полет. Артем спал. Врач, сопровождавший нас (на этот раз настоящий, из клиники "Эден"), дал ему легкое успокоительное перед взлетом. Миша прилип к стеклу. – Мама, смотри! Море!

– Это не море, малыш, – улыбнулась я. – Это пустыня. Море будет дальше.

Нас встречали. Прямо у трапа стоял микроавтобус с тонированными стеклами и логотипом клиники: стилизованное дерево жизни. Никакой помпы. Никакой охраны с автоматами. Просто медицина.

Мы вышли на трап. Горячий воздух ударил в лицо, пахнущий керосином и пряностями. Артем проснулся. Он щурился от солнца, прикрывая глаза здоровой рукой. – Где мы? – спросил он. – В раю?

Глеб взял его за руку. – Мы в месте, где чинят людей, Тёма.

– Я сломан?

– Нет. Просто… расстроен. Как пианино. Нужно настроить.

Поездка до клиники заняла час. "Эден"располагалась на холме, с видом на Средиземное море. Белые корпуса, утопающие в зелени. Кипарисы, оливы, бугенвиллея. Это было похоже на пятизвездочный курорт, а не на психиатрическую лечебницу. Никаких решеток на окнах. Никаких высоких заборов с колючей проволокой. Только стеклянные стены и открытые террасы.

Нас встретил доктор Левенсон. Пожилой мужчина с добрыми глазами и седой бородой. Он был похож на Санта-Клауса в отпуске. – Шалом, – сказал он, пожимая руку Глебу. – Мы ждали вас. Артем?

Артем спрятался за спину отца. – Я не хочу уколов, – буркнул он.

– Уколов не будет, – пообещал Левенсон. – У нас другие методы. Мы разговариваем. Мы рисуем. Мы играем. Ты любишь играть?

Артем посмотрел на него с подозрением. – Я люблю огонь.

Левенсон не моргнул глазом. – Огонь – это интересно. Энергия. Преобразование. Мы поговорим об этом. Но сначала… я покажу тебе твою комнату. Там есть вид на море. И телескоп.

– Телескоп? – глаза Артема загорелись.

– Да. Можно смотреть на звезды. Или на корабли. Пойдем?

Артем отпустил руку Глеба и пошел за доктором. Мы с Глебом переглянулись. Это было так… просто? Без насилия? Без смирительных рубашек?

– Не расслабляйтесь, – сказал нам ассистент доктора, молодой парень в джинсах и футболке. – Первые дни – это медовый месяц. Адаптация. Потом начнутся кризисы. Когда мы начнем копать.

– Мы готовы, – сказал Глеб.

Нам выделили гостевой домик на территории клиники. Две спальни, гостиная, кухня. Терраса с видом на море. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. После бункера, после подвала, после стрельбы… здесь было тихо. Слишком тихо.

Миша сразу убежал на детскую площадку. Там были другие дети. Разные. Кто-то на коляске, кто-то говорил сам с собой. Но они играли. Я смотрела на них с террасы. – Глеб, – я повернулась к мужу. – Ты думаешь, это поможет?

Глеб стоял у перил, глядя на горизонт. – Я не знаю, Алиса. Но это наш единственный шанс. Левенсон – лучший в мире по детским травмам. Он работал с детьми из зон боевых действий. С жертвами сект. Артем… он ведь тоже жертва.

– Жертва своей бабушки.

– И моя. Я не защитил его тогда. Я позволил Элеоноре сделать из него… проект.

Он обнял меня за плечи. – Но теперь я здесь. И я не уйду, пока он не поправится. Или пока мы не поймем, что это невозможно.

Вечером мы ужинали на террасе. Еда была кошерной, простой и вкусной. Хумус, пита, рыба на гриле. Артема с нами не было. Он остался в стационаре. "Для наблюдения". Миша ел за двоих. – Мама, а Артем вернется? – спросил он с набитым ртом.

– Конечно. Он просто… в лагере.

– А ему там не страшно? Без нас?

Я не знала, что ответить. Мне самой было страшно без него. Я привыкла бояться его, но я привыкла и защищать его. Он был частью нас. Нашей странной, поломанной семьи.

– Ему там помогут, – сказал Глеб. – Ему там будет лучше, чем с нами. Пока.

Ночью я проснулась от крика. Кричал не Миша. Крик доносился со стороны главного корпуса. Тонкий, детский, полный ужаса визг.

Я вскочила. Глеб уже был на ногах. Мы выбежали на улицу. Окна палаты Артема (мы знали, где она) светились. Там мелькали тени.

– Артем! – я бросилась бежать.

Мы подбежали к корпусу. Двери были заперты (ночью режим). Через стекло я видела, как в коридоре санитары (не те, что были у Элеоноры, а молодые, сильные парни в футболках) пытаются удержать кого-то. Маленькую фигурку. Артем бился в их руках. Он кусался, царапался, пинался. Он кричал: – Огонь! Огонь идет! Бабушка горит! Выпустите меня!

Доктор Левенсон появился в коридоре. Он что-то говорил Артему. Спокойно. Не повышая голоса. Он не дал команду вязать его. Он просто сел на пол рядом с бьющимся в истерике ребенком. И начал… петь? Нет, он говорил. Ритмично. Монотонно. Санитары отпустили Артема. Мальчик упал на пол, свернувшись в клубок. Он рыдал. Левенсон положил руку ему на спину.

Глеб прижался лбом к стеклу. – Господи… – прошептал он. – Что они сделали с ним?

– Они лечат его, Глеб. Это называется катарсис. Выход боли.

Мы стояли и смотрели, как старый доктор утешает нашего сына, которого мы сами боялись утешить. Артем затих. Левенсон поднял его на руки. Понес в палату. Свет погас.

Мы вернулись в домик молча. Сна не было. Мы сидели на террасе, пили вино (которое нашли в мини-баре) и смотрели на море. Оно было черным и бесконечным.

– Завтра я поеду в Тель-Авив, – сказал Глеб. – В банк. Проверю ячейку.

– Зачем?

– Хочу убедиться, что папка там. И… хочу встретиться с одним человеком.

– С кем?

– С бывшим партнером отца. Он живет здесь. Он может знать что-то… о моем происхождении. О "Доноре 45".

– Ты хочешь найти его? Биологического отца?

Глеб помолчал. – Я хочу знать правду, Алиса. До конца. Я не хочу быть "проектом". Я хочу знать, чья кровь течет во мне. И в Мише.

– А если он… плохой человек?

– Хуже Элеоноры быть невозможно.

Я взяла его за руку. – Я поеду с тобой.

– Нет. Ты останешься здесь. С детьми. Артему нужна мама. Пусть даже приемная. Он сегодня звал не бабушку. Он кричал "выпустите". Он хочет свободы. А свободу может дать только любовь.

Я посмотрела на него с удивлением. Глеб менялся. Из циничного магната он превращался в философа. Боль очищала его, как огонь Артема.

– Хорошо, – сказала я. – Я останусь. Но будь осторожен. Израиль маленький, но здесь тоже есть акулы.

– Я сам акула, Алиса. Просто… вегетарианец. Пока.

Он поцеловал мне руку. Утро обещало быть жарким. И не только из-за солнца.

Глеб уехал на рассвете. Я видела, как он садился в такси. Он обернулся, посмотрел на окна нашего домика. Я стояла за шторой, прижимая ладонь к стеклу. Он не видел меня, но я чувствовала его взгляд. Он ехал в Тель-Авив. В банк "Леуми", где в ячейке №405 лежала его судьба. Или его проклятие.

Я осталась одна. В раю, окруженном кипарисами и безумием. Утро началось с визита доктора Левенсона. Он пришел без халата, в льняных брюках и рубашке. В руках он держал коробку. – Бокер тов, Алиса, – улыбнулся он. – Как спалось?

– Как на минном поле, – честно ответила я.

– Это нормально. Адреналиновый отходняк. Ваш организм привык к войне, а здесь мир. Это шок.

Он поставил коробку на стол. – Я принес кое-что для Артема. Вы позволите?

– Что там? – я напряглась.

– Лего. Но не простое. Архитектурное. "Тадж-Махал". Шесть тысяч деталей.

Я хмыкнула. – Он соберет его за час. И подожжет.

– Посмотрим. Идемте к нему.

Мы пошли в главный корпус. Артем сидел в своей палате (которая больше напоминала номер в отеле, только без острых углов). Он смотрел в окно на море. Увидев меня, он не улыбнулся. – Папа уехал, – сказал он утвердительно. – Он бросил нас?

– Нет, – я села рядом. – Папа поехал по делам. Он вернется вечером.

– Бабушка тоже говорила, что уезжает по делам. А потом меня запирали в подвале.

У меня сжалось сердце. Сколько же шрамов на душе у этого ребенка? – Артем, – я взяла его за руку. Она была прохладной. – Папа не бабушка. И я не бабушка. Мы не запрем тебя. Мы здесь, чтобы тебе помочь.

Он посмотрел на коробку, которую принес доктор. – Что это?

– Это дворец, – сказал Левенсон. – Для принца. Но он разрушен. Его нужно построить заново. Ты поможешь?

Глаза Артема загорелись. – Дворец? Белый?

– Белый.

Он открыл коробку. Высыпал детали на ковер. И начал строить. Молча. Сосредоточенно. Его пальцы, тонкие и ловкие, мелькали над кубиками. Он не смотрел на инструкцию. Он виделструктуру. Савант. Глеб был прав. Его мозг работал иначе.

Я смотрела на него и думала: что если бы его любили? Что если бы Элеонора не ставила на нем эксперименты, а просто любила? Каким бы он вырос? Гениальным архитектором? Математиком? А не поджигателем.

В это время Глеб входил в здание банка в центре Тель-Авива. Кондиционированный воздух, запах денег и кофе. Менеджер провел его в хранилище. – Ваша ячейка, господин Арский. Ключ?

Глеб достал ключ. Тот самый, который нашел в "Черной папке". Старый, латунный, с номером 405. Он вставил его в замок. Повернул. Ячейка открылась.

Внутри лежал конверт. Плотный, желтый от времени. И маленькая коробочка. Глеб взял их. Руки дрожали. Он прошел в кабинку для клиентов. Сел. Вскрыл конверт.

Там было письмо. Написанное от руки. Почерк был женским, летящим. "Моему сыну. Если ты читаешь это, значит, меня нет в живых. И Виктора нет. Прости нас. Мы хотели как лучше. Мы хотели создать империю для тебя. Но мы создали монстра. Элеонора… она одержима. Она верит в евгенику. В чистоту крови. Твой биологический отец – не анонимный донор. Это был… эксперимент. Его звали Давид. Он был гением. Физиком. Он работал на "закрытый ящик". Элеонора купила его материал. Она хотела интеллект. Она хотела силу. Но она не знала одного. У Давида была шизофрения. Она проявилась поздно. Когда ты уже родился. Я пыталась сказать ей. Но она не слушала. Она сказала, что "воспитание победит гены". Глеб, сынок… Ты носишь в себе бомбу. Как и Артем. Инга… она была здорова. Но гены Давида… они сыграли злую шутку. Артем получил худшее от обоих миров. Твою гениальность и болезнь деда. Прости меня. Я не смогла защитить тебя. Береги себя. И береги своих детей. Твоя мама (настоящая, та, которая выносила тебя, суррогатная мать, которую Элеонора потом "убрала"). Мария".

Глеб отложил письмо. Его мир перевернулся. Снова. Он не сын Элеоноры. Он сын суррогатной матери и сумасшедшего гения. Элеонора не просто купила его. Она заказала его, как конструктор. А Мария… женщина, которую он считал няней в детстве… она была его матерью? Та добрая женщина, которая исчезла, когда ему было пять? "Убрала". Элеонора убила и её.

Глеб открыл коробочку. Там лежало кольцо. Простое, серебряное. И флешка. Он сжал их в кулаке. Шизофрения. Вот чего боялась Элеонора. Вот почему она хотела лоботомировать Артема. Она знала. Она видела в нем проявление болезни Давида. И она боялась, что это проявится в Глебе.

Глеб посмотрел на свое отражение в зеркале кабинки. Серые глаза. Холодный взгляд. Есть ли в нем безумие? Или жестокость, с которой он строил бизнес, с которой он шел по головам… это и есть оно?

Он вышел из банка. Солнце слепило. Город шумел. Ему нужно было выпить. Но он вспомнил Артема. И Мишу. И Алису. "Ты – моя совесть". Он не мог пить. Он должен был вернуться. И рассказать ей правду. Какую? Что их дети – потомки сумасшедшего? Что Артем обречен?

Он достал телефон. Набрал номер Севера. – Захар. Мне нужно найти человека. В Израиле. Давид… фамилии нет. Физик. Работал на оборонку в 90-х. Шизофреник. – Зачем тебе? – голос Севера был сонным. – Хочу посмотреть в глаза своему отцу.

Я сидела на полу в палате Артема. Мы строили Тадж-Махал уже три часа. Артем был спокоен. Он бормотал что-то себе под нос, соединяя детали. – …белый камень… купол… мама будет жить здесь…

– Мама? – переспросила я.

– Инга. Она придет. Когда я дострою.

Я не стала разубеждать его. Вдруг дверь открылась. Вошел Глеб. Он выглядел странно. Бледный, взъерошенный. Он посмотрел на меня. Потом на Артема. В его глазах была такая боль, что я испугалась.

– Что случилось? – я встала.

Глеб подошел к Артему. Опустился на колени. Взял его лицо в ладони. Всмотрелся в глаза. – Привет, сын, – сказал он тихо.

– Привет, папа. Я строю дворец.

– Я вижу. Красивый.

Глеб обнял его. Крепко. До хруста. Артем замер. Потом неуверенно похлопал отца по спине здоровой рукой. – Ты плачешь? – спросил он.

– Нет. Просто… соринка в глаз попала.

Глеб встал. Подошел ко мне. – Пойдем. Мне нужно тебе кое-что показать.

Мы вышли на террасу. Солнце садилось в море, окрашивая воду в цвет крови. Глеб протянул мне письмо Марии. Я прочитала. Буквы прыгали перед глазами. Суррогатная мать. Шизофрения. Убийство.

– Господи… – выдохнула я. – Глеб… это значит…

– Это значит, что Артем не виноват, – сказал он глухо. – Это генетика. Сломанный код. И я… я тоже носитель.

Он отвернулся к морю. – Миша. Алиса, Миша… у него тоже есть эти гены. 50 на 50.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Миша. Мой светлый, добрый мальчик. Неужели и его ждет тьма?

– Нет, – сказала я твердо. – Мы не дадим этому случиться. Мы будем следить. Мы будем лечить. Медицина шагнула вперед.

– Шизофрению не лечат, Алиса. Её купируют. Превращают человека в овощ. Как хотела Элеонора.

– Мы найдем другой путь! – я схватила его за плечи, развернула к себе. – Ты слышишь меня? Мы не Элеонора! Мы не сдадимся! Ты нормальный! Ты построил империю! Ты спас нас! Значит, гены – это не приговор!

Глеб посмотрел на меня. В его глазах была тьма, но где-то на дне теплился огонек. Отражение моего огня. – Ты веришь в меня? Даже зная, что я сын психа?

– Я верю в тебя, потому что ты – Глеб. Мой муж. И отец моих детей.

Он прижал меня к себе. Мы стояли на краю обрыва, над морем, и ветер трепал наши волосы. Внизу, в палате, маленький мальчик строил белый дворец для мертвой мамы. А мы стояли здесь, живые, и готовились к новой битве. Битве с собственной кровью.

В кармане Глеба завибрировал телефон. Смс. От Севера. "Нашел. Давид Ландау. Умер в 2005-м. В психлечебнице Кфар-Шауль. Но у него остался архив. Дневники. Они у раввина в Иерусалиме".

Глеб показал мне сообщение. – Мы едем в Иерусалим, – сказал он. – Завтра.

– Зачем?

– В дневниках может быть ответ. Ключ. Как он жил с этим. И как… как он сошел с ума. Я должен знать, чего ждать.

Я кивнула. – Мы поедем вместе.

Иерусалим встретил нас золотым светом. Стены Старого города сияли на солнце, словно были сделаны из расплавленного меда. Но воздух здесь был другим. Густым, тяжелым от истории и молитв. Мы шли по узким улочкам Еврейского квартала. Глеб держал меня за руку. Его ладонь была горячей. Миша и Артем остались в клинике. Доктор Левенсон пообещал, что с Артемом все будет хорошо ("У нас сегодня арт-терапия, будем рисовать огонь, а не разжигать его").

Мы искали синагогу "Хурва". Там нас ждал раввин Ицхак. Друг Давида. Хранитель его безумия.

Мы нашли его в маленькой комнате при синагоге, заваленной книгами. Ицхак был древним, как сам этот город. Его борода была белой, а глаза – молодыми и пронзительными. Он посмотрел на Глеба. Долго. – Ты похож на него, – сказал он наконец. – Те же глаза. Тот же… голод.

– Вы знали моего отца? – спросил Глеб.

– Я знал Давида. Он был не просто физиком. Он был мистиком. Он искал Бога в уравнениях. И он нашел… пустоту.

Ицхак достал из ящика стола стопку тетрадей. Они были старыми, в потрепанных обложках. – Он просил передать это сыну. Если тот когда-нибудь придет. Он знал, что ты придешь.

Глеб взял тетради. Мы сели на скамью в тени синагоги. Глеб открыл первую. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком. Формулы перемежались с рисунками. Странными, пугающими. Черные солнца. Спирали. Те же самые рисунки, что я видела на стенах в подвале Артема.

Меня пробил озноб. – Глеб, смотри. Это же… то, что рисует Артем.

Глеб побледнел. Он начал читать вслух. Медленно, переводя с иврита (он знал язык? или там было по-английски? Давид писал на смеси языков).

"12 октября 1990 года. Они забрали образец. Элеонора… она думает, что покупает интеллект. Она не понимает. Я не просто умен. Я вижу структуру. Мир – это код. Ошибка в коде – это мы. Я пытался исправить ошибку. Я менял свою ДНК. Я вводил себе препараты. Я хотел создать сверхчеловека. Но я создал вирус. Вирус безумия. Он передается. Он спит в генах. Мой сын… если он родится… он будет носителем. Он будет видеть то, что вижу я. Черное солнце. Изнанку мира. Если он будет сильным – он сойдет с ума. Если он будет слабым – он умрет. Но если у него родится сын… Внук. Второе поколение. Вирус мутирует. Он станет активным. Он захочет уничтожить мир, чтобы переписать код заново. Огонь. Только огонь может очистить код".

Глеб закрыл тетрадь. Его руки тряслись. – "Уничтожить мир". "Огонь". Артем…

– Это бред сумасшедшего, – сказала я, пытаясь сохранить рассудок. – Глеб, твой отец был болен. Это галлюцинации.

– А рисунки? – Глеб ткнул пальцем в страницу. – Артем никогда не видел этих дневников. Откуда он знает этот символ? "Черное солнце". Это генетическая память? Или…

– Или совпадение. Спирали рисуют все дети.

– Нет. Артем не просто рисует. Он… он видит структуру. Левенсон сказал: "Он видит, как устроен мир". Как Давид.

Глеб встал. Он прошел пару шагов, сжимая голову руками. – Я носитель. Я передал это ему. Я создал монстра, как и предсказывал Давид. Артем – это бомба, заложенная тридцать лет назад. И она тикает.

– Мы в клинике, – напомнила я. – Левенсон поможет.

– Левенсон лечит травмы. А это… это в крови. Это нельзя вылечить разговорами.

Глеб повернулся ко мне. В его глазах был ужас. – Алиса. Миша. – Что? – У Миши тоже мои гены. Что если…

– Нет! – я схватила его за руки. – Миша нормальный! Ты сам видел! Он добрый, он обычный ребенок!

– Давид писал: "Второе поколение". Артем – второе поколение. Миша – тоже. Может, у Миши это просто спит? Может, оно проснется завтра? Или через год?

Мы стояли посреди древнего города, под палящим солнцем, и нас накрывала тень проклятия, которому было больше лет, чем нам. Генетика. Судьба. Рок. Называйте как хотите. Но это было реально.

Зазвонил телефон Глеба. Левенсон. Глеб ответил. – Да? Его лицо изменилось. Оно стало каменным. – Что?! Когда? Мы едем.

Он бросил телефон в карман. – Что случилось? – я у