Читать книгу Измена. Сын, о котором ты не узнаешь - - Страница 4

Первым, что я увидела, открыв глаза, был желтый блик на потолке. Он дрожал, преломляясь в хрустале люстры, злой и яркий, как глаз хищника, наблюдающего из засады.

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Рука затекла. Что-то тяжелое, холодное, инородное давило на палец, оттягивая кисть вниз. Я подняла руку к лицу. Камень. Огромный желтый бриллиант в оправе из белого золота. "Канарейка". Четыре карата чистого углерода, спрессованного веками и купленного Глебом Арским за цену, на которую можно построить небольшую больницу.

Это был не сон. Кошмар не закончился с рассветом. Он просто сменил декорации. Сменил ночную тьму и блеск ножниц в руках безумного ребенка на утреннюю серость и блеск бриллиантов.

Я лежала на кровати поверх покрывала, в том же черном платье, пропитанном потом и пылью вентиляционной шахты. В правой руке я все еще сжимала бронзового коня. Мои пальцы свело судорогой, они одеревенели, приняв форму оружия.

Я с трудом разжала кулак. Статуэтка глухо ударилась о ковер. Звук показался мне оглушительным.

Я резко села. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Последствия шока. Организм требовал глюкозы, воды и покоя, но вместо этого получил дозу кортизола.

Миша. Я метнулась взглядом к соседней кровати. Он спал. Свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. Поза эмбриона – защита от внешнего мира. Рядом с ним, на подушке, лежал серебристый Aston Martin. Он дышал ровно. Живой. Целый.

Я выдохнула, чувствуя, как немного отпускает стальной обруч, сжимавший грудную клетку всю ночь. Правое плечо пекло огнем. Я скосила глаза. Ткань платья была порвана, на коже запеклась кровь. Царапина была длинной, воспаленной. "Память"от Артема.

Часы на стене показывали 09:15. В десять приедут визажисты. В десять начнется спектакль под названием "Счастливая невеста".

Мне нужно в душ. Мне нужно смыть с себя этот дом, этот страх, этот запах безумия. Я встала, пошатнувшись. Ноги были ватными. Подошла к двери. Проверила замок. Заперто. Я повернула вертушку, открывая дверь изнутри. Выглянула в коридор.

Пусто. Только в конце коридора, у лестницы, стоял охранник. Не тот, что вчера. Новый. Огромный, в черном костюме, с наушником в ухе. Увидев меня, он не шелохнулся. Просто проводил взглядом, как камера слежения. Барс, начальник охраны, стоял прямо у моей двери. Скрестив руки на груди. Он выглядел свежим, выбритым, словно не провел ночь, разгребая последствия ЧП в правом крыле.

– Доброе утро, Алиса Андреевна, – кивнул он. Голос ровный, безэмоциональный. – Глеб Викторович просил передать, что завтрак подан в ваш номер. Команда стилистов ожидает в холле.

– А Глеб Викторович? – спросила я хрипло. Голос сел.

– Глеб Викторович занят. Он подойдет перед выездом.

Я захлопнула дверь перед его носом. Занят. Конечно. Наверное, проверяет, надежно ли прикован его старший сын к батарее. Или вкалывает ему очередную дозу швейцарской "гуманности".

В дверь постучали. – Обслуживание номеров.

Вошла горничная с тележкой. Запахло кофе, свежей выпечкой и омлетом. Запах еды вызвал новый приступ тошноты, но я заставила себя посмотреть на поднос. Я должна есть. Я не могу упасть в обморок перед камерами. Глеб не простит слабости.

– Оставьте здесь, – я кивнула на столик у окна.

Горничная быстро расставила тарелки, стараясь не смотреть на меня. На мое грязное платье. На рану на плече. В этом доме персонал, видимо, обучен быть слепым и глухим. Идеальные свидетели для преступления – те, кто ничего не видел.

Я зашла в ванную. Сбросила черное платье на пол. Оно упало тяжелой, пыльной грудой. Я пнула его ногой в угол. Сжечь бы его. Встала под душ. Включила кипяток. Вода обжигала кожу, но мне было мало. Я терла себя жесткой мочалкой, сдирая верхний слой эпидермиса, пытаясь добраться до нервов, выжечь ощущение чужих рук, грязи, прикосновений Глеба.

Рана на плече закровоточила снова. Я смотрела, как розовая вода стекает в слив, закручиваясь в воронку. Так утекает моя жизнь. В канализацию амбиций Глеба Арского.

Когда я вышла, завернувшись в халат, Миша уже проснулся. Он сидел на кровати и ел круассан. Его глаза были серьезными. Слишком серьезными для ребенка, который только что проснулся. Он не спросил, где мы. Он помнил.

– Мам, – он проглотил кусок. – Тот мальчик… он там?

Он показал пальцем в сторону стены.

– Нет, – твердо сказала я, садясь рядом и обнимая его мокрыми руками. – Его там нет. Папа… дядя Глеб закрыл ту дверь. Навсегда.

– Он хотел сделать мне больно.

– Он болен, Миша. У него в голове… путаница. Он не хотел зла, он просто не понимает, что делает.

– Он понимает, – тихо сказал сын. – Он улыбался.

Меня пробрал озноб. Дети чувствуют фальшь. Дети видят суть. Артем улыбался. Ему нравилось. Это была не просто болезнь. Это было зло. Чистое, дистиллированное.

В дверь снова постучали. Настойчиво. Три коротких удара. Время.

– Войдите! – крикнула я.

Дверь распахнулась. В комнату вплыла процессия. Три женщины и двое мужчин. Все в черном, с огромными кейсами, кофрами и переносными зеркалами с подсветкой. Они напоминали десант спецназа, только вместо винтовок у них были плойки и кисти.

Впереди шла высокая женщина с коротким ежиком платиновых волос и красной помадой. – Бонжур! – провозгласила она, оглядывая комнату цепким взглядом. – Я – Жанна. Мы здесь, чтобы сделать из вас королеву. У нас сорок минут. Тайминг жесткий. Девочки, разворачиваем свет! Алекс, распакуй платье!

Они заполонили пространство. Шум, суета, запах лака для волос, звон инструментов. Они игнорировали Мишу, который вжался в спинку кровати. Они игнорировали мою бледность. Они видели во мне "объект". Болванку, которую нужно раскрасить.

Жанна подошла ко мне, взяла за подбородок. Повернула лицо влево, вправо. – Тон кожи серый. Обезвоживание. Синяки под глазами – ужас. Придется накладывать плотный тон. Консилер номер два. Ее взгляд упал на мое плечо, где халат распахнулся. На свежую царапину.

Она замерла. Ее профессиональная улыбка на секунду дрогнула. – Оу… – протянула она. – У нас производственная травма? Кошечка поцарапала?

Я посмотрела ей прямо в глаза. – Тигр, – ответила я ледяным тоном. – Очень большой и очень злой тигр. Замажете? Или оставим как элемент дизайна?

Жанна хмыкнула. Оценила мой тон. В ее глазах промелькнуло уважение. – Замажем. У нас есть камуфляж для татуировок. Скроет даже пулевое ранение. Девочки, работаем!

Меня усадили в кресло перед зеркалом. Началась пытка красотой. Пока одна девушка наносила на лицо базу, другая уже сушила мне волосы, вытягивая их брашингом так сильно, что мне казалось – скальп останется на расческе. Третья занималась руками. Маникюр. Нюд. Короткие ногти. "Жена политика не носит когтей", – прокомментировала Жанна.

Я сидела, закрыв глаза, и пыталась отключиться. Представляла, что я не здесь. Что я на Бали, в маленьком бунгало, слушаю океан. Но голос Алекса, распаковывающего кофр с платьем, вернул меня на землю. – Боже, это Dior? Винтаж? Или кастом? Глеб Викторович не поскупился. Ткань – тяжелый шелк, микадо. Это просто архитектурный шедевр.

Платье. Я открыла глаза. Алекс держал его на вешалке. Белое. Ослепительно, хирургически белое. Футляр длиной до середины икры. Глухой ворот-стойка. Длинные рукава. Никакого кружева, никаких страз. Строгость. Чистота. Неприступность. Оно напоминало смирительную рубашку от кутюр.

– Надеваем, – скомандовала Жанна.

Я встала. Сбросила халат. Жанна и Алекс помогли мне войти в платье. Ткань была прохладной, плотной. Она облепила тело, создавая жесткий каркас. Молния на спине застегнулась с длинным, змеиным шипением. Взззззт.Я почувствовала, как корсет внутри платья сжал ребра. Дышать стало труднее. Идеально. Мне и не нужно дышать. Мертвым кислород ни к чему.

Жанна подошла с кистью. – Плечо, – скомандовала она. Она нанесла слой густого, плотного крема на царапину. Припудрила. Снова крем. Снова пудра. Через минуту кожа на плече была идеально ровной, фарфоровой. Ни следа крови. Ни следа боли. Магия лжи.

– Готово, – объявила она, отступая на шаг.

Я посмотрела в зеркало. На меня смотрела чужая женщина. Ее кожа светилась здоровьем (хайлайтер). Ее глаза были огромными и выразительными (накладные пучки ресниц). Ее губы были чувственными, но строгими (помада цвета "пыльная роза"). Волосы были убраны в сложную, гладкую ракушку на затылке. Ни один волосок не выбивался. На пальце сверкал желтый бриллиант, идеально гармонирующий с золотыми пуговицами на манжетах платья.

Это была идеальная трофейная жена. Статусная вещь. Дорогой аксессуар. В этой женщине не было ничего от Алисы Романовой, которая вчера ползла по трубе, сдирая колени. Эта женщина не знала, что такое грязь.

– Браво, – раздался голос от двери.

Все обернулись. Стилисты замерли, вытягувшись в струнку. Глеб стоял в дверях. Он тоже преобразился. Ночной развалины в грязной футболке больше не было. Передо мной стоял Глеб Арский с обложки Forbes. Темно-серый костюм-тройка, сшитый на заказ на Сэвил-Роу. Белоснежная рубашка. Шелковый галстук цвета стали. Он был выбрит до синевы. Волосы уложены. Только глаза… Глаза остались прежними. В них, на самом дне, за радужкой цвета зимнего неба, все еще плескалась тьма. И усталость. Смертельная усталость человека, который не спал неделю.

Он вошел в комнату, неся с собой запах Tobacco Vanilleи морозной свежести. Подошел ко мне. Обошел вокруг, осматривая, как покупатель осматривает лошадь перед скачками.

Жанна и её команда затаили дыхание. Глеб остановился передо мной. Его взгляд задержался на моем левом плече. Там, где под слоем грима была рана. Он знал, что она там. Он помнил.

– Идеально, – произнес он.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Едва ощутимо. – Ты красивая, Алиса. Пугающе красивая.

– Это грим, Глеб, – ответила я, не отводя взгляда. – Под ним – синяки и шрамы. Ты же знаешь.

– Публике не нужно знать, что под оберткой, – он убрал руку. – Главное – картинка.

Он повернулся к Мише, который все это время сидел на кровати, наблюдая за нами с мрачной настороженностью. Миша был одет в новый костюмчик: темно-синие брюки, белая рубашка, жилетка. Мини-копия Глеба. Няня (новая? или Ирина Витальевна?) успела его переодеть, пока меня красили.

– Ты готов, боец? – спросил Глеб сына.

Миша сполз с кровати. Подошел ко мне, взял за руку. Крепко сжал мои пальцы своими, теплыми и липкими от круассана. – Я с мамой, – сказал он.

Глеб кивнул. – Правильный ответ. Мы все вместе. Семья.

Он посмотрел на часы. – Выезжаем через пять минут. Пресса уже собралась в "Ритце". Там будет человек двести. Камеры, вспышки. Он наклонился ко мне, понизив голос так, чтобы слышала только я. – Алиса, слушай внимательно. Никаких импровизаций. Ты молчишь и улыбаешься. На вопросы отвечаю я. Если спросят про сына – мы "скрывали его ради безопасности". Если спросят про нас – "любовь прошла испытание временем". Ты поняла?

– А если я закричу? – тихо спросила я. – Если я скажу им, что ты держишь нас в заложниках? Что у тебя в подвале сидит ребенок-маньяк?

Глеб улыбнулся. Это была улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Самая страшная из его улыбок – вежливая, светская. – Тогда, дорогая, завтра у Миши найдут редкое генетическое заболевание. Которое требует лечения в закрытой клинике в Швейцарии. И опеку передадут мне как единственному платежеспособному родителю. А тебя признают эмоционально нестабильной. У меня уже лежат папки с заключениями психиатров. На всякий случай.

Он поправил мне локон, который не выбивался. – Не заставляй меня использовать эти папки, Лиса. Я хочу, чтобы у нас все было… по любви.

– По любви… – повторила я с отвращением. – Ты даже не знаешь значения этого слова.

– Научишь, – он подставил мне локоть. – Идем. Карета подана.

Я посмотрела на Мишу. Он смотрел на меня снизу вверх, ожидая сигнала. Бояться или нет? Я улыбнулась ему. Той самой фальшивой, глянцевой улыбкой, которую мне нарисовала Жанна. – Все хорошо, малыш. Мы идем на праздник. Там будет много дядей с фотоаппаратами. Ты просто держи меня за руку, ладно?

Я положила руку на локоть Глеба. Ткань его пиджака была мягкой, теплой. Под ней перекатывались стальные мышцы. Мы вышли из комнаты. Свита расступилась, пропуская нас. Король, королева и принц. Идеальная семья с плаката предвыборной кампании. Семья, построенная на лжи, шантаже и крови.

Мы спускались по лестнице. Внизу, в холле, стояла охрана. И у входной двери я увидела… Вереницу чемоданов. Не моих. Чужих. Розовых, брендированных Louis Vuitton. Штук десять.

Я замедлила шаг. – Что это? – спросила я Глеба.

Он даже не посмотрел в сторону багажа. – Ах, это… – он поморщился, словно от зубной боли. – Сюрприз. Неприятный.

Дверь распахнулась. В холл ворвался вихрь. Аромат тяжелых, сладких духов (Baccarat Rouge 540?) заполнил пространство раньше, чем появилась сама женщина.

Она вошла, цокая каблуками. Высокая. Рыжая. Яркая, как пожар. В шубе из рыси, несмотря на ноябрьскую слякоть. За ней семенила маленькая собачка на поводке со стразами.

Женщина сняла солнечные очки (в помещении, в пасмурный день) и окинула холл хозяйским взглядом. Ее взгляд остановился на нас. На Глебе. На мне. На Мише. Ее губы, накачанные до состояния подушек безопасности, растянулись в хищной усмешке.

– Глебушка! – проворковала она голосом, от которого хотелось принять душ. – А вот и я! Ты не ждал? А я решила сделать сюрприз! Твоя мама вернулась из Ниццы!

Мама? Я посмотрела на Глеба. Он закатил глаза. Его челюсть сжалась так, что я услышала скрип зубов. – Элеонора, – процедил он. – Я же просил тебя не приезжать до выборов.

– Глупости! – она махнула рукой с маникюром длиной в пять сантиметров. – Кто поможет тебе с кампанией лучше родной матери? И… Она перевела взгляд на меня. Прищурилась. Сканер "свекровь-стерва"включился на полную мощность. – А это кто? Новая гувернантка? Симпатичная. Но платье слишком дорогое для прислуги.

Глеб набрал воздух в грудь. – Мама, познакомься. Это Алиса. Моя невеста. И мать моего сына.

Элеонора застыла. Ее взгляд упал на Мишу. Потом на мое кольцо. Тишина в холле стала взрывоопасной.

– Невеста? – переспросила она ледяным тоном, в котором я узнала интонации Глеба. – Та самая нищебродка, которую ты выгнал пять лет назад? Ты подобрал ее на помойке?

– Мама! – рыкнул Глеб.

– А это… – она ткнула пальцем с бриллиантовым когтем в сторону Миши. – Твой бастард? Глеб, ты сошел с ума! У тебя выборы! Скандал! Что скажет пресса?!

– Пресса скажет то, что я им скажу, – Глеб сжал мой локоть так, что мне стало больно. – Мы уезжаем. Располагайся, мама. Но запомни одно правило: в этом доме хозяйка теперь Алиса. Обидишь ее – поедешь обратно в Ниццу экономом.

Он потащил меня к выходу, буквально волоком. Мы прошли мимо Элеоноры. От нее пахнуло смесью дорогих духов и старой, выдержанной ненависти.

– Мы еще поговорим, милочка, – прошипела она мне вслед.

Я не ответила. Я думала, что хуже Артема в подвале быть не может. Я ошибалась. В доме появилась "Мамочка". И судя по взгляду Глеба – он боялся ее не меньше, чем собственного безумного сына.

Добро пожаловать в семью, Алиса. Зоопарк укомплектован.

Отель The Ritz-Carltonвстретил нас не как гостей, а как гладиаторов, выходящих на арену Колизея. Кортеж остановился у парадного входа. Сквозь тонированные стекла я видела толпу. Журналисты, операторы, зеваки. Они теснились за ограждением, установленным службой безопасности отеля. Вспышки камер мерцали, как разряды статического электричества, даже при дневном свете.

– Готова? – спросил Глеб, не глядя на меня. Он поправлял манжеты, проверяя, идеально ли сидят запонки.

– Нет, – честно ответила я. Мои руки, сложенные на коленях, дрожали, и я сцепила пальцы в замок, чтобы скрыть это. Желтый бриллиант впился в кожу соседнего пальца.

– Правильный ответ – "да, дорогой", – Глеб повернулся ко мне. В его глазах не было ни капли сочувствия. Только холодный расчет. – Улыбайся. Не как на похоронах. Улыбайся так, будто ты выиграла лотерею.

– Я проиграла жизнь, Глеб.

– Ты выиграла сына. Помни об этом.

Он наклонился к Мише. – Михаил, – его тон стал мягче, но все равно оставался командирским. – Сейчас будет громко. И ярко. Не бойся. Просто держи маму за руку и смотри вперед. Ты – Арский. Арские не боятся вспышек.

Миша кивнул. Он был бледен, его глаза расширились, но он не плакал. Мой маленький солдат.

Водитель открыл дверь. Шум улицы ворвался в салон лавиной. Крики, щелчки затворов, гул города. Глеб вышел первым. Он застегнул пиджак на одну пуговицу, расправил плечи и мгновенно надел маску "Лидера". Уверенная улыбка, легкий кивок толпе, властный жест рукой.

Он подал мне руку. Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись капканом. Я вышла из машины.

Вспышка. Вспышка. Вспышка.Мир превратился в стробоскоп. Я ослепла на секунду. Белые пятна плясали перед глазами. – Глеб Викторович! Сюда! – Господин Арский! Правда ли, что вы идете в мэры?! – Кто эта женщина?! – Это ваш сын?!

Вопросы летели со всех сторон, смешиваясь в гул. Я чувствовала себя голой. Словно мое платье от Diorбыло прозрачным. Словно они видели синяки под тональным кремом, рану на плече, страх в сердце.

Глеб вел нас сквозь толпу, как ледокол. Охрана создала живой коридор, оттесняя журналистов. Я крепко держала Мишу за руку. Он семенил рядом, стараясь не отставать. Я чувствовала, как потеет его ладошка.

Мы вошли в лобби отеля. Здесь было тише, прохладнее. Пахло лилиями и деньгами. Нас провели в конференц-зал "Бальный". Огромное помещение, залитое светом софитов. Ряды стульев, занятые прессой. На возвышении – стол с микрофонами и баннер "Арский Групп: Будущее Москвы".

Нас посадили за стол. Глеб в центре. Я справа. Миша между нами. Это была стратегическая рассадка. Ребенок как щит. Ребенок как мост.

Глеб наклонился к микрофону. Зал затих.

– Добрый день, дамы и господа, – его голос, усиленный динамиками, заполнил пространство. Глубокий, бархатный, гипнотический. – Спасибо, что пришли. Сегодня особенный день. Я собрал вас не только для того, чтобы объявить о своих политических амбициях. Я хочу поделиться с вами личным.

Он сделал паузу. Мастерскую паузу. Повернулся ко мне. Взял мою руку, лежащую на столе, и демонстративно поднял её, показывая кольцо. Камень сверкнул под софитами, посылая желтые лучи в объективы камер.

– Позвольте представить вам Алису. Женщину, которую я любил всю жизнь. И которая подарила мне самое дорогое – сына.

Зал взорвался. Щелчки затворов слились в пулеметную очередь.

– Пять лет назад, – продолжал Глеб, не отпуская мою руку (он сжимал её так сильно, что у меня онемели пальцы), – мы совершили ошибку. Мы расстались. Это было тяжелое время. Недопонимание, молодость, гордость… Но судьба мудрее нас. Она снова свела нас вместе. И я счастлив объявить, что мы снова семья.

Он улыбнулся мне. И в этой улыбке для камер было столько тепла, что я почти поверила. Если бы не знала, что вчера он всавсадил шприц с транквилизатором в шею своего первенца.

– Спасибо, Глеб Викторович! – выкрикнул кто-то из первого ряда. – Вопрос к невесте! Алиса!

Я вздрогнула. Сотни глаз, объективов и диктофонов повернулись ко мне. Это было физически ощутимо, как удар взрывной волной. Молодая журналистка в очках, с хищным прищуром, встала с места. – Издание "Столичный Вестник". Алиса, скажите, как так вышло, что вы пять лет скрывали сына от одного из самых богатых людей страны? Вы не знали, кто отец? Или это был шантаж?

Зал затих. Вопрос был провокационным. Грязным. Именно таким, какие любят читатели. Глеб напрягся. Я почувствовала, как его бедро, прижатое к моему под столом, стало каменным. Он уже открыл рот, чтобы ответить за меня, чтобы выдать очередную порцию сиропа про "гордость"и "обстоятельства".

Но во мне вдруг вскипела злость. Холодная, прозрачная ярость. Они думают, я охотница за деньгами? Или глупая овечка? Я посмотрела на Глеба. В его глазах читалось предупреждение: "Молчи. Я сам". Я перевела взгляд на журналистку. И потянулась к микрофону.

– Шантаж? – переспросила я. Мой голос дрогнул, но тут же окреп. – Интересная версия. Но жизнь, к сожалению, прозаичнее.

Я сделала паузу. Вспомнила ночь на заправке. Кровь на кафеле. Врача, требующего деньги. – Пять лет назад я была обычной студенткой. Я не знала, что Глеб станет тем, кем он стал. Я ушла не от миллиардера. Я ушла от мужчины, с которым мы… разошлись во взглядах на будущее.

– На будущее ребенка? – уточнила журналистка.

– На будущее в целом, – отрезала я. – Я хотела сохранить сына. Глеб… не был готов. Тогда.

Глеб резко повернул голову ко мне. В его глазах вспыхнул опасный огонь. Я шла по краю. Я почти сказала правду. "Он хотел аборт". Но я смягчила формулировку, оставив суть. Пусть понервничает.

– Но люди меняются, – я выдавила улыбку, глядя на Глеба. – Глеб Викторович осознал свои ошибки. И теперь он… очень старается их исправить. Не так ли, дорогой?

Я повернулась к нему, хлопая ресницами. Это был вызов. Публичный. Глеб сжал мою руку так, что кольцо впилось в кость. Но на камеру он улыбнулся – широко, ослепительно.

– Абсолютно, – подтвердил он. – Я благодарен Алисе за то, что она воспитала нашего сына в любви, пока я строил империю для него. Теперь моя очередь.

– Вопрос из центра! – перебил мужской бас. – Газета "Коммерсантъ". Глеб Викторович, пять лет назад вы были официально помолвлены с Ингой Волковой, дочерью сенатора. Ваш сын, судя по возрасту, родился именно в тот период. Получается, вы жили на две семьи?

Вот оно. Имя "Инга"прозвучало как выстрел. Я почувствовала, как рука Глеба стала влажной. Инга. Та самая, которая умерла от передоза. Мать Артема. Миша – ровесник Артема. Разница – месяцы. Журналист попал в точку. Хронология не билась. Если Мише пять, то я забеременела, когда Глеб уже был с Ингой (или собирался быть).

Глеб не дрогнул. Его лицо осталось непроницаемым маской. – Мои отношения с Ингой, царствие ей небесное, были сложными. Мы расстались задолго до официального объявления. Алиса появилась в моей жизни в тот период, когда я был свободен. Но… обязательства перед семьей Волковых заставили меня вернуться. Это была моя трагедия. И моя жертва.

Боже, как он врет. Виртуозно. Красиво. Он превратил свою измену и предательство в "жертву ради долга". Герой-мученик.

– То есть Алиса была вашей любовницей? – не унимался журналист.

– Алиса была моей единственной любовью, – жестко оборвал Глеб. – И сейчас я исправляю историческую несправедливость. Следующий вопрос.

Он отсек тему Инги хирургическим путем. Но я видела, как пульсирует жилка у него на виске. Тема второго сына висела в воздухе. Артем. Если кто-то узнает про Артема… Если кто-то спросит: "А где второй ребенок, рожденный от Инги?"

И словно услышав мои мысли, встала женщина в дорогом сером костюме. Блогер-расследователь. Я знала её. Она уничтожала карьеры политиков.

– Елена Летучая, канал "Правда". Глеб Викторович, в узких кругах ходят слухи, что у вас есть еще один наследник. Ребенок от Инги Волковой. Где он сейчас? Почему мы видим только одного сына? Или второй ребенок… недостаточно "презентабелен"для вашей предвыборной кампании?

Тишина в зале стала мертвой. Даже вспышки прекратились. Все ждали реакции.

Глеб застыл. Я чувствовала, как от него исходит волна холода. Это был не страх. Это была убийственная ярость. Он был готов перепрыгнуть через стол и свернуть этой женщине шею.

Миша, почувствовав напряжение отца, заерзал на стуле. Он поднял голову и посмотрел на Глеба. – Пап? – тихо спросил он. – А кто такой второй наследник? Это тот мальчик, который хотел отрезать мне ухо?

Микрофон стоял прямо перед Мишей. Он сказал это тихо. Но акустика зала и чувствительность аппаратуры сделали свое дело. Фразу услышали все. "Тот мальчик, который хотел отрезать мне ухо".

Зал ахнул. Единый, слитный вздох сотни людей. Шепот побежал по рядам, как пожар по сухой траве. – Что он сказал? – Отрезать ухо? – Какой мальчик?

Глеб побледнел. Впервые за все время я увидела, как с его лица сходит краска. Он выключил микрофон перед Мишей одним резким движением. Но было поздно. Слово – не воробей. А слово ребенка – это бомба.

– Дети, – Глеб рассмеялся в свой микрофон. Смех был натянутым, фальшивым, как звук битого стекла. – У них такая фантазия! Миша вчера смотрел мультики про пиратов. Ван Гог, уши, сами понимаете… Впечатлительный возраст.

Он встал, закрывая собой сына от камер. – Наэтом мы заканчиваем. Спасибо всем. Пресс-релизы у моих помощников.

– Глеб Викторович! Объясните слова сына! – О каком мальчике речь?! – Вы скрываете второго ребенка?!

Журналисты повскакивали с мест. Они чуяли кровь. Они бросились к сцене, сметая ограждения. Охрана сомкнула ряды. – Уходим! – рявкнул Глеб Барсу.

Он схватил Мишу на руки, прижав его лицо к своему плечу, чтобы скрыть от камер. Другой рукой он схватил меня за локоть. – Быстро!

Мы бежали. Это было не торжественное удаление. Это было бегство. Вспышки били в спину. Крики неслись вслед. – Алиса! Алиса, скажите правду! – Ваш муж бьет детей?!

Мы ворвались в служебный коридор. Тяжелые двери отсекли шум толпы. Глеб не останавливался. Он тащил меня по лабиринту коридоров отеля, к служебному лифту. Миша начал плакать. – Папа, мне больно! Ты меня сжал!

Глеб остановился у лифта. Нажал кнопку вызова. Он опустил Мишу на пол, но не отпустил его руку. Он посмотрел на меня. Его глаза были черными от бешенства. – Ты… – прошипел он. – Ты научила его?

– Что? – я задохнулась от возмущения. – Ты спятил? Он сказал правду! Правду, которую ты пытаешься похоронить!

– Он разрушил всё! – Глеб ударил кулаком по стене. Штукатурка посыпалась. – Завтра все заголовки будут не о моей кампании, а о "мальчике с ножницами"! Они начнут копать! Они найдут записи из клиник! Они найдут свидетельство о смерти Инги!

– И поделом тебе! – крикнула я. – Нельзя строить счастье на лжи, Глеб! Ты думал, ты можешь спрятать своего больного сына в подвале и играть в идеальную семью с моим? Бог все видит!

– Бога нет, – Глеб шагнул ко мне, вжимая меня в двери лифта. – Есть только я. И я разгребу это дерьмо. Но ты… ты мне поможешь.

– Как? – я скрестила руки на груди, защищаясь. – Выйду и скажу, что мой сын сумасшедший?

– Нет. Ты дашь интервью. Эксклюзивное. Глянцу. И расскажешь, какой я прекрасный отец. Как я спас бездомного котенка. Придумай что угодно, Алиса! Но ты обелишь мое имя. Иначе…

– Иначе что? Психушка? – я рассмеялась нервным смехом. – Знаешь, Глеб, после вчерашней ночи в твоем доме психушка кажется мне санаторием.

Двери лифта открылись. Внутри стояла… Элеонора. Мать Глеба. Она была в черных очках и с той же собачкой. Видимо, она спускалась из своего люкса (она жила в "Ритце"?).

Увидев нас – растрепанных, злых, с плачущим ребенком – она медленно сняла очки. Ее губы растянулись в улыбке. – Ну что, сынок? – пропела она ядовито. – Обделался на весь мир? Я смотрела трансляцию. "Мальчик, который хотел отрезать ухо". Гениально. Просто гениально.

Она перевела взгляд на меня. – А ты, милочка, зря радуешься. Ты думаешь, ты его потопила? Глеб непотопляем. А вот ты… ты просто балласт, который сбрасывают при шторме.

Глеб затолкнул нас в лифт. Нажал кнопку паркинга. – Заткнись, мама, – устало сказал он.

– Не хами матери, – Элеонора погладила собачку. – Тебе нужна моя помощь, Глеб. Ты не справишься с этой деревенщиной и её болтливым отпрыском. Тебе нужен кризис-менеджер.

– У меня есть пресс-секретарь.

– У тебя есть идиоты. А я знаю, как затыкать рты журналистам. И как… исправлять ошибки природы.

Она посмотрела на Мишу. – Хорошенький. Жаль, что глупый. Весь в мать. А вот Артем… Артем был умным. Слишком умным.

Меня кольнуло. – Был? – спросила я. – Артем жив.

Элеонора посмотрела на меня с искренним удивлением. – Жив? Ах да… конечно. То, что сидит у Глеба в правом крыле – это технически жизнь. Органическая материя. Но души там нет, деточка. Я говорила Глебу сдать его в интернат для уо сразу после родов. Но он же у нас "герой". Решил нести крест.

– Мама, ни слова больше, – голос Глеба упал до шепота. Опасного шепота.

– Молчу-молчу. – Она нажала кнопку "Стоп". Лифт дернулся и завис между этажами.

– Что ты делаешь? – рявкнул Глеб.

– Предлагаю сделку, – Элеонора повернулась к сыну. – Я улаживаю скандал с прессой. У меня есть компромат на главреда "Коммерсанта"и той блогерши. Я заставлю их заткнуться. Но взамен…

– Что? – Глеб смотрел на нее с ненавистью.

– Взамен ты отдашь мне Артема.

Тишина в лифте стала густой, как кисель. Глеб замер. Я замерла. Отдать Артема? Элеоноре? Этой женщине, которая называет внука "ошибкой природы"?

– Зачем он тебе? – спросил Глеб.

– У меня есть… знакомые доктора. В Швейцарии. Частная клиника. Экспериментальная. Они занимаются лоботомией. Ой, прости, сейчас это называется "нейрохирургическая коррекция поведения".

Меня затошнило. Лоботомия. Ребенку. Она предлагала превратить пятилетнего мальчика в овощ, чтобы спасти репутацию сына.

– Нет, – сказал Глеб.

– Подумай, сынок. – Элеонора шагнула к нему, положив руку на плечо. – Он – бомба. Он уже чуть не убил этого… нового. Дальше будет хуже. Он убьет Алису. Или тебя. Ты не можешь держать его в клетке вечно. А там… ему будет спокойно. И тебе будет спокойно. Ты станешь мэром. У тебя будет красивая, здоровая семья. А про "ошибку"все забудут.

Я смотрела на Глеба. Я видела, как в его глазах идет борьба. Соблазн был велик. Избавиться от проблемы. Избавиться от страха. Избавиться от чувства вины одним росчерком пера. Он мог бы согласиться. Это решило бы все. Миша был бы в безопасности. Я была бы спокойна.

Глеб посмотрел на меня. Потом на Мишу, который жался к моей ноге. Потом на мать.

– Нет, – повторил он твердо. – Я не отдам сына на опыты. Даже такого сына. Запусти лифт, мама. Или я вышвырну тебя в шахту.

Элеонора фыркнула. – Слабак. Весь в отца. Тот тоже был слюнтяем.

Она отжала кнопку. Лифт поехал вниз. – Ты пожалеешь, Глеб. Когда он перережет горло твоей ненаглядной Алисе, ты приползешь ко мне. Но цена будет выше.

Двери открылись на парковке. – В машину! – скомандовал Глеб.

Мы вышли. Элеонора осталась в лифте, провожая нас ледяным взглядом.

– Кто эта ведьма? – прошептала я, когда мы сели в Maybach.

– Моя мать, – ответил Глеб, откидываясь на сиденье и закрывая глаза. – И поверь, Алиса, она опаснее Артема. Артем просто хочет сделать больно. А она хочет власти. Любой ценой.

Он нащупал мою руку. Сжал. – Теперь ты понимаешь, в каком серпентарии мы живем?

Я посмотрела на него. На его уставшее, красивое лицо. Впервые я увидела в нем не только тирана. Я увидела человека, который загнан в угол собственными демонами и собственной семьей. Он защитил Артема. От лоботомии. Значит, в нем еще осталось что-то человеческое.

– Понимаю, – тихо сказала я. – Но это не значит, что я тебя простила.

– У нас вся жизнь впереди, чтобы договориться, – он не открыл глаз. – Домой. В крепость. Надо готовиться к осаде. Журналисты скоро будут штурмовать ворота.

Машина рванула с места. Я обняла Мишу. Мы ехали обратно в "золотую клетку". Но теперь я знала: у клетки есть враги снаружи. И враги внутри. И, возможно, единственный способ выжить – это встать спина к спине с тюремщиком.

Обратный путь в "Барвиху"напоминал похоронную процессию, только вместо катафалка был бронированный Maybach, а вместо покойника – репутация Глеба Арского.

Я сидела, вжавшись в угол кожаного дивана, и смотрела на профиль Глеба. Он говорил по телефону уже двадцать минут. Не прерываясь. Не повышая голоса. Но от его тона в салоне автомобиля падала температура.

– Мне плевать, сколько это будет стоить, – цедил он в трубку. – Выкупите тираж. Весь. Заблокируйте серверы. Если статья выйдет в топ Яндекса, я лично приеду в редакцию и сожгу её вместе с вашими жалкими лицензиями… Да. Задействуй админресурс. Звони в мэрию. Скажи, что это провокация конкурентов. Что ребенка накачали психотропами… Нет, не Мишу! Того, мифического! Скажи, что никакого "мальчика с ножницами"не существует, это метафора!

Он сбросил вызов и тут же набрал новый номер. Его пальцы, сжимающие смартфон, побелели. Я видела, как на виске у него бьется жилка. Ритмично. Быстро. Как таймер обратного отсчета.

Миша спал. Снова. Психика ребенка включила аварийный режим гибернации. Он лежал, положив голову мне на колени, и его ресницы подрагивали. Ему снились кошмары. Я гладила его по волосам, перебирая мягкие пряди, и думала о том, что мы везем его не домой. Мы везем его на войну.

– Элеонора не блефовала? – спросила я тихо, когда Глеб наконец отшвырнул телефон на соседнее сиденье.

Он медленно повернул ко мне голову. Его глаза были красными от напряжения. Идеальная укладка слегка растрепалась, придавая ему вид безумного маэстро.

– Моя мать никогда не блефует, Алиса. Она играет краплеными картами. Всегда.

– Что у неё на тебя? – я задала вопрос, который мучил меня с момента встречи в лифте. – Почему ты, человек, который открывает ногой двери в Кремль, боишься собственную мать?

Глеб усмехнулся. Горько. Он потянулся к мини-бару, достал бутылку воды. Скрутил крышку с таким хрустом, словно ломал кому-то шею.

– Потому что Кремль – это политика. А Элеонора – это деньги. Старые деньги. Грязные деньги. Он сделал жадный глоток. – Мой отец был не просто бизнесменом. Он был "кошельком"для очень серьезных людей из девяностых. Когда его убили… официально это был инфаркт, но мы-то знаем… все активы перешли к ней. Она – держатель общака, Алиса. Я построил свой холдинг на её фундаменте. Формально я владелец. Но если она захочет – она дернет за ниточки, и мои счета в оффшорах заморозят за секунду. А мои партнеры… они вспомнят, кому присягали на верность тридцать лет назад.

Я похолодела. Я думала, он – король. А он оказался вассалом. Король на поводке у "Снежной Королевы"с собачкой.

– И она хочет Артема, – продолжила я мысль. – Зачем? Чтобы шантажировать тебя? Или она правда верит в лоботомию?

– Она верит в чистоту рядов. Артем для неё – брак. Пятно на гербе. Она перфекционистка. Все, что не идеально, должно быть уничтожено или исправлено. Огнем и мечом.

Машина сбавила ход. Мы подъезжали к поселку. Обычно здесь тихо. Сосны, тишина, приватность. Но сегодня у КПП творилось безумие.

– Твою мать, – выдохнул Глеб, глядя в окно.

Толпа. Не просто журналисты. Фургоны с тарелками спутниковой связи. Люди с плакатами (откуда они взялись так быстро?). Полицейские машины с мигалками. Вспышки камер били по тонированным стеклам даже сквозь броню.

– "Арский – детоубийца"? – прочитала я один из плакатов. – Господи, они что, думают…

– Они думают то, что им сказали думать конкуренты, – рявкнул Глеб. – Водитель! Не останавливаться! Тарань шлагбаум, если придется!

Maybachвзревел двигателем. Охрана на джипах сопровождения врубила сирены, расчищая путь. Мы прорвались сквозь толпу, как танк сквозь пехоту. Кто-то ударил кулаком по стеклу с моей стороны. Я вздрогнула, закрыв собой Мишу. Лица людей за окном были искажены злобой. Они жаждали линчевания. Богатые тоже плачут? Нет, богатых тоже жгут.

Мы въехали на территорию поселка. Шлагбаум опустился за нами, отсекая вой толпы. Но чувство безопасности не вернулось.

– Барс, – Глеб нажал кнопку интеркома. – Усилить периметр. Никого не впускать. Ни полицию, ни опеку, ни Папу Римского. Если кто-то перелезет через забор – спускайте собак. Без предупреждения.

– Принято, Глеб Викторович. Но у нас… гости.

– Какие гости? – Глеб напрягся.

– Ваша матушка. Элеонора Павловна. Она прибыла десять минут назад. На вертолете.

Глеб закрыл глаза и выругался так грязно, что я невольно прикрыла уши спящему Мише. – На вертолете. Конечно. Эффектное появление.

– Она зашла в дом? – спросил он ледяным тоном.

– Да, шеф. И не одна. С ней… группа лиц. Охрана. И какие-то люди в белых халатах.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Белые халаты. Швейцария. Она не стала ждать. Она привезла своих "специалистов"прямо сюда.

– Быстрее! – заорал Глеб водителю.

Машина рванула по аллее, поднимая фонтаны гравия. Мы подлетели к парадному входу. Двери особняка были распахнуты настежь. На крыльце не было привычного дворецкого. Там стояли двое громил в незнакомой униформе. Без опознавательных знаков. Просто "шкафы"с каменными лицами.

Глеб выскочил из машины на ходу. – Сиди здесь! – крикнул он мне. – Не выходи!

Он взбежал по ступеням. Громилы преградили ему путь. – Глеб Викторович, просили не беспокоить…

Удар.Глеб не стал разговаривать. Он ударил первого в челюсть с разворота. Короткий, профессиональный хук. Охранник рухнул как подкошенный. Второй потянулся к кобуре. Глеб перехватил его руку, вывернул, ударил коленом в живот и швырнул тело на мраморные ступени.

Я смотрела на это через стекло, зажав рот рукой. Это был не бизнесмен. Это был зверь, защищающий свою нору. Он вырвал пистолет у лежащего охранника. Передернул затвор. И исчез в дверях дома.

Я не могла сидеть. Там Миша. Но там и Артем. И там Глеб, который сейчас может наделать глупостей.

– Проснись, малыш, – я потрясла Мишу. – Нам нужно бежать.

– Куда, мама? – он сонно потер глаза.

– В дом. Но очень тихо. Как ниндзя.

Я схватила его за руку и выскочила из машины. Водитель попытался меня остановить: – Алиса Андреевна, приказ…

– К черту приказ! Там его убьют!

Я взбежала по ступеням, перешагивая через стонущих охранников. В холле было тихо. Слишком тихо. Но эта тишина вибрировала от напряжения.

Я услышала голос Элеоноры. Он доносился из гостиной. Спокойный. Властный. С нотками скуки.

– …поторопитесь, профессор. У нас мало времени. Мальчик должен быть транспортабелен через двадцать минут.

Я кралась по коридору, прижимая Мишу к стене. Заглянула в гостиную через приоткрытую дверь.

Картина, которую я увидела, заставила меня застыть.

Элеонора сидела в любимом кресле Глеба. Она пила чай из фарфоровой чашки. Вокруг неё стояли люди. Трое мужчин в медицинских костюмах. И двое охранников, которые держали на прицеле… Барса и его людей. Личная охрана Глеба была разоружена и поставлена на колени у стены.

А в центре комнаты стоял Глеб. Он держал пистолет, направленный на Элеонору. Его рука не дрожала.

– Отзови своих псов, мама, – сказал он. Голос звучал глухо, как из бочки. – Иначе я выстрелю.

Элеонора сделала изящный глоток. Поставила чашку на блюдце. Дзынь.Она посмотрела на сына с жалостью.

– Ты не выстрелишь, Глеб. Ты не сможешь убить мать. Это грех.

– Ты мне не мать. Ты чудовище. Где Артем?

– Артема готовят к перелету. В правом крыле. Профессор Штейн – гений. Один укол, и мальчик будет спать всю дорогу до Цюриха. А там… там мы вырежем из него бесов.

– Я сказал: отзови их! – Глеб шагнул вперед, взводя курок.

Щелчок. Десять стволов охраны Элеоноры повернулись к Глебу. Красные точки лазерных прицелов заплясали на его белой рубашке. На лбу. На сердце.

– Брось игрушку, сынок, – скучающим тоном сказала Элеонора. – Ты в меньшинстве. Дом под моим контролем. Счета заблокированы – я позвонила в банк пять минут назад. Ты сейчас – никто. Просто банкрот с пистолетом.

Глеб замер. Он был окружен. Он проиграл.

В этот момент Миша, стоящий рядом со мной, чихнул. Громко. Звонко.

Все головы повернулись в нашу сторону. Элеонора улыбнулась. – А вот и десерт. Заходите, дорогие. Не стойте в дверях.

Охранник, стоящий ближе всего к двери, рванул нас внутрь. Он схватил меня за волосы, втаскивая в гостиную. Мишу он толкнул так, что тот упал на ковер.

– Не трогай их! – заорал Глеб, дернувшись к нам.

– Стоять! – рявкнул начальник охраны Элеоноры, упирая ствол автомата в затылок Глеба.

Глеб застыл. Он смотрел на меня. На Мишу, который плакал на полу. В его глазах я увидела то, чего не видела никогда. Отчаяние. Полное, абсолютное бессилие.

– Хороший расклад, – Элеонора встала. Она подошла к Мише. Наклонилась над ним. – Какой милый мальчик. Здоровый. Перспективный. Она провела длинным ногтем по его щеке. – Знаешь, Глеб… Я думаю, одного сына нам будет достаточно. Зачем нам два? Особенно если один – бракованный.

Она выпрямилась и посмотрела на людей в халатах. – Профессор. Планы меняются. Артема не трогайте. Пусть сидит в своей клетке. У нас есть кандидат получше.

Она указала пальцем на Мишу. – Забирайте этого. Он здоровый. Органы здоровые. Мозг чистый. Идеальный донор для моих… исследований.

– ЧТО?! – я закричала, пытаясь вырваться из рук охранника. – Только попробуй! Я убью тебя!

– Уведете её, – махнула рукой Элеонора. – В подвал. Пусть посидит с Артемом. Может, найдут общий язык. А мальчика – в вертолет.

Врачи двинулись к Мише. Глеб зарычал. Это был нечеловеческий звук. Он бросил пистолет. И упал на колени. Прямо перед матерью.

– Не надо, – хрипло сказал он, склоняя голову. – Мама. Пожалуйста. Не трогай его. Забери Артема. Забери деньги. Забери холдинг. Все забирай. Только оставь Мишу.

Я смотрела на это и не верила своим глазам. Глеб Арский. "Хозяин жизни". Человек, который ставил на колени конкурентов. Сейчас он ползал в ногах у этой женщины. Униженный. Раздавленный. Ради нашего сына.

Элеонора посмотрела на него сверху вниз. Как на насекомое. Ее глаза сверкнули торжеством. Она ждала этого момента всю жизнь. Полной власти над сыном.

– Хорошо, – сказала она медленно. – Я оставлю ему жизнь. Пока. Но при одном условии.

– Каком? – Глеб поднял голову. По его щеке текла слеза.

– Ты женишься. Не на этой оборванке. А на той, кого выберу я. На дочери министра энергетики. Свадьба через неделю. Она перевела взгляд на меня. – А эта… Алиса. Она останется здесь. В качестве прислуги. И няньки для Артема. Она будет жить в правом крыле. В клетке. И если она сделает хоть шаг за периметр – твой драгоценный Миша отправится в Швейцарию по частям.

Глеб молчал секунду. Потом посмотрел на меня. В его взгляде была мольба. Прощение. И прощание.

– Я согласен, – сказал он.

Элеонора рассмеялась. – Вот и славно. Уводите девку. Мальчика – в комнату, под охрану. Глеб, встань, ты испачкал брюки. У нас много дел.

Охранники поволокли меня прочь. Я кричала. Я звала Мишу. Я звала Глеба. Но двери гостиной захлопнулись. Меня тащили по коридору. К той самой железной двери. К правому крылу. В логово монстра.

Дверь открылась. Меня швырнули внутрь, в темноту. Лязгнул засов.

Я осталась одна. В тишине. И из глубины коридора я услышала тихий, шуршащий звук шагов. Шлеп. Шлеп. Шлеп.И детский шепот: – Привет, мама. Ты пришла поиграть?