Читать книгу Измена. Сын, о котором ты не узнаешь - - Страница 5

Ворота особняка сомкнулись за нами с тяжелым, лязгающим звуком, который напомнил мне звук затвора гигантского сейфа. Снаружи, за кованой решеткой и четырехметровым забором, остался ревущий океан. Вспышки камер стробоскопами били по верхушкам сосен, прожекторы телеканалов пытались прощупать периметр, как лучи тюремных вышек. Гул толпы, требующей крови "детоубийцы", пробивался даже сквозь бронированные стекла Maybach.

Но внутри периметра наступила вакуумная тишина. Машина плавно вкатилась в подземный гараж. Здесь пахло бетоном, бензином и сыростью. Свет люминесцентных ламп отражался на полированных боках черных джипов охраны, стоявших в ряд, как гробы.

Двигатель заглох. Глеб не шевелился. Он сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел в потолок. Его рука, лежащая на подлокотнике, была расслаблена, но это была ложная расслабленность. Так замирает хищник после тяжелой схватки, зализывая раны, но готовый в любую секунду вцепиться в глотку новому врагу.

Я посмотрела на Мишу. Он спал, свернувшись калачиком на сиденье, его щека была прижата к моему бедру. Во сне он хмурился. Даже там, в темноте подсознания, он не был в безопасности.

– Мы в осаде, – тихо сказал Глеб. Его голос прозвучал хрипло, словно он сорвал связки, пока мы молчали.

– Ты сам построил эту тюрьму, – ответила я, не отрывая взгляда от сына.

– Я строил крепость, Алиса. А тюрьмой она стала, когда внутрь запустили крыс.

Он резко открыл дверь и вышел. Холодный воздух гаража ворвался в салон, заставив меня поежиться. Я осторожно потрясла Мишу за плечо. – Малыш, мы приехали. Просыпайся.

Миша открыл глаза. Мутные, непонимающие. – Мы дома? – спросил он.

– Почти, – солгала я.

Глеб обошел машину. Он открыл мою дверь и наклонился, чтобы забрать Мишу. Я инстинктивно дернулась, закрывая сына собой. После всего, что случилось… после слов Элеоноры о лоботомии… я видела угрозу в каждом движении.

Глеб замер. Его рука зависла в воздухе. Он посмотрел мне в глаза. В этом взгляде, усталом и темном, я прочитала немую просьбу. Доверься мне. Хотя бы сейчас.

– Я донесу его, – сказал он тихо. – Он тяжелый. А ты еле стоишь на ногах.

Я медленно убрала руку. Глеб подхватил сына. Бережно. Так, словно тот был сделан из хрусталя. Миша, узнав запах отца – терпкий табак и Tom Ford, – уткнулся носом в лацкан его пиджака и снова закрыл глаза. Эта картина – огромный, опасный мужчина и маленький, доверчивый мальчик – вызывала во мне когнитивный диссонанс. Мой мозг кричал "враг", но мое сердце, предательское и глупое, пропускало удар.

Мы поднялись на лифте в холл. Тишина дома изменилась. Раньше она была мертвой. Теперь она была наэлектризованной. В воздухе висел запах чужих духов. Тяжелый, сладкий, удушливый аромат Baccarat Rouge. Запах Элеоноры. Она пометила территорию, как самка богомола перед тем, как откусить голову партнеру.

В холле нас встретил не дворецкий, а Барс. Начальник охраны выглядел так, будто прошел войну. На скуле у него наливался свежий синяк, рукав пиджака был надорван. Видимо, люди Элеоноры не были джентльменами.

– Докладывай, – бросил Глеб, не останавливаясь. Он нес Мишу к лестнице.

Барс пошел рядом, чеканя шаг. – Периметр восстановлен. Мы перехватили контроль над камерами. Люди Элеоноры Павловны заняли гостевое крыло на первом этаже. Они вооружены. Легкое стрелковое. У них свои каналы связи.

– Правое крыло? – перебил Глеб.

– Заблокировано. Мои ребята стоят у двери. Но… – Барс замялся. – Люди вашей матери пытались установить там свои посты. Был конфликт. Мы их оттеснили, но они сказали, что у них приказ "охранять объект".

Глеб остановился на первой ступеньке. Его спина напряглась. – Скажи своим парням: если кто-то из людей матери приблизится к двери Артема ближе чем на пять метров – стрелять по ногам. Это мой дом. Я здесь закон.

– Принято, – кивнул Барс. – И еще… кухня. Персонал напуган. Повар уволился час назад. Сбежал через черный ход. Горничные заперлись в своих комнатах.

– Найди кейтеринг. Или закажи доставку из "Пушкина". Мне плевать. Главное – накормить Алису и Мишу.

Он продолжил подъем.

Мы вошли в "нашу"спальню. Ту самую, где вчера я баррикадировала дверь. Глеб уложил Мишу на кровать, снял с него ботинки. Укрыл одеялом. Постоял минуту, глядя на спящего сына. Его лицо в полумраке казалось маской скорби.

Потом он повернулся ко мне. – Запрись, – сказал он. – Я пришлю Барса к двери. Никому не открывай. Особенно ей.

– Глеб, – я схватила его за рукав, когда он уже взялся за ручку двери.

Он замер, глядя на мою руку на своей ткани. – Что?

– Мы должны поговорить. Не приказами. Не угрозами. По-человечески. Если мы хотим выжить в этом серпентарии, я должна знать правила игры.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло удивление. – Ты хочешь знать правила?

– Я хочу знать, как убить дракона, Глеб. Потому что твой дракон – твоя мать – собирается сожрать моих детей. Обоих.

Он усмехнулся. Криво. – Обоих? Ты записала Артема в "свои"?

– Он ребенок. Больной, опасный, но ребенок. Я не позволю резать ему мозг ради твоих рейтингов.

Глеб медленно накрыл мою ладонь своей. Его рука была горячей и сухой. – Идем, – сказал он. – Здесь нельзя говорить. У стен есть уши. Особенно у стен, в которых живет Элеонора.

Он привел меня в свой кабинет. Это была единственная комната в доме, где я еще не была. Святая святых. Кабинет находился в конце коридора, за тяжелой дубовой дверью с биометрическим замком. Глеб приложил палец. Сканер пискнул зеленым.

Мы вошли. Здесь пахло кожей, старым виски и оружейным маслом. Стены были обшиты темным деревом. Огромные книжные шкафы до потолка. Массивный стол, заваленный бумагами. Но главное – окна. Окна были закрыты стальными жалюзи. Глеб нажал кнопку на пульте, и я услышала характерный гул. – Глушилка, – пояснил он, видя мой взгляд. – Здесь не работают жучки. И телефоны. Мы в подводной лодке.

Он подошел к бару, встроенному в глобус. Достал бутылку Macallan30-летней выдержки. Два стакана. Плеснул янтарную жидкость на два пальца. Протянул один мне.

– Я не пью с врагами, – сказала я, но стакан взяла. Руки дрожали, и мне нужно было успокоительное.

– А я не пью с предателями, – парировал он. – Но сегодня у нас перемирие. Пьем за… выживание.

Мы чокнулись. Хрустальный звон показался мне звуком разбивающихся иллюзий. Виски обожгло горло, провалилось в желудок горячим комком, немного разгоняя ледяной страх.

Глеб сел в кресло, ослабил узел галстука. Стянул его через голову, бросил на стол. Расстегнул верхние пуговицы рубашки. Впервые я видела его таким. Не "Мистером Греем", не "Хозяином", а просто уставшим мужчиной, которого загнали в угол.

– Спрашивай, – сказал он, глядя на жидкость в стакане. – Ты хотела правды. Получай. Пока я пьян и сентиментален.

Я села напротив, в гостевое кресло. Платье – то самое, белое, "невестино"– давило на ребра. Я чувствовала себя в нем как в саване.

– Элеонора, – начала я. – Откуда у неё такая власть? Ты сказал, она держит активы. Но ты – лицо компании. Ты – мэр. Будущий. Почему ты не можешь просто послать её?

Глеб рассмеялся. Горько. – Послать Элеонору? Это все равно что послать гравитацию. Алиса, ты не знаешь эту женщину. Мой отец… он был жестким мужиком. Бандитом, по сути. Но он боялся её до икоты. Она не просто держит деньги. Она держит компромат. На всех. На министров, на силовиков, на судей. У неё архив, который она собирала тридцать лет. "Черная папка".

– И на тебя?

– На меня в первую очередь. – Глеб поднял глаза. – Ты думаешь, как я получил первые подряды на строительство? Тендеры? Землю в центре Москвы? Я был молод, амбициозен и… глуп. Я подписывал бумаги, которые она мне давала. Я думал, это помощь семьи. А это была кабала. Если она откроет рот – я сяду. Лет на двадцать. За мошенничество, за взятки, за отмывание.

Я сглотнула. Вот оно. Великий Глеб Арский – колосс на глиняных ногах.

– Но это еще не все, – продолжил он. – Инга.

– Что Инга?

– Элеонора нашла её для меня. Она спланировала этот брак. Слияние капиталов. Отец Инги – сенатор, крыша в Совете Федерации. Мать Инги – владелица металлургических заводов. Это был идеальный бизнес-проект. Я сопротивлялся. Я встретил тебя. Я влюбился, как мальчишка.

Он посмотрел на меня с такой тоской, что у меня перехватило дыхание.

– Я хотел послать всё к черту. Уйти к тебе. Жить в съемной квартире, начать с нуля. Но Элеонора… она узнала про тебя.

– И что? – прошептала я.

– Она пришла ко мне. И показала те самые фотографии. Из "Хилтона".

– Но ты сказал, что это твои люди проверили!

– Мои люди – это её люди, Алиса! – Глеб ударил кулаком по подлокотнику. – Барс тогда еще не работал на меня. Начальником СБ был человек Элеоноры. Он принес мне папку. Фото. Биллинги. Свидетельства персонала отеля. Все было идеально сфабриковано. Я был молод. Я был ревнив. Я поверил.

Я закрыла глаза. Пазл сложился. Все эти пять лет я ненавидела его за то, что он поверил. А он был такой же жертвой, как и я. Нами сыграли, как пешками. Старая паучиха сплела паутину, развела нас по углам, чтобы женить сына на "правильной"девочке.

– А Инга? – спросила я. – Она знала?

– Инга была наркоманкой, – голос Глеба стал ледяным. – Элеонора знала это. Но скрыла. Ей нужен был внук. Наследник, который объединит две империи. Когда родился Артем… больной, сломанный… Инга окончательно слетела с катушек. Она пыталась убить его. Дважды.

Меня зазнобило. – Убить ребенка?

– Она считала его демоном. Она говорила, что он смотрит на неё глазами дьявола. Элеонора… она помогла Инге "уйти".

– Что ты имеешь в виду?

– Я нашел Ингу мертвой. Официальная версия – сердце. Но на тумбочке стоял стакан с "коктейлем", который ей смешала Элеонора. Мать убрала отработанный материал. И теперь она пришла за Артемом.

Глеб встал. Подошел к окну. Сквозь щели жалюзи пробивался лунный свет, полосуя его лицо.

– Артем для неё – ошибка в расчетах. Дефектный актив. Она хочет "исправить"его лоботомией, чтобы он стал тихим, послушным овощем. Идеальным наследником для фотосессий. А теперь… теперь она увидела Мишу.

Он обернулся ко мне. – Миша здоровый. Умный. Красивый. Копия меня. Для Элеоноры он – новый проект. "Арский 2.0". Она сожрет его, Алиса. Она заберет его у нас, воспитает по своему образу и подобию, сделает из него монстра без души, каким пыталась сделать меня.

– Я не позволю, – я вскочила. Стакан выпал из моей руки, глухо ударившись о ковер. Виски растеклось темным пятном, похожим на кровь. – Мы уедем. Сейчас же. Прорвемся через охрану!

– Не выйдет. Вертолет Элеоноры на лужайке. Охрана периметра подчиняется ей. Мы в мышеловке.

– И что ты предлагаешь? – я подошла к нему вплотную. Схватила за лацканы рубашки. – Сдаться? Отдать ей детей?

Глеб посмотрел на меня. В его глазах, на самом дне, начал разгораться огонь. Не тот холодный огонь ярости, который я видела раньше. А темное, тяжелое пламя решимости.

Он обнял меня за талию. Резко. Притянул к себе. Наши тела столкнулись. Я почувствовала жар его кожи через тонкую ткань платья.

– Нет, – прошептал он мне в губы. – Мы не сдадимся. Мы устроим переворот. Внутри дома.

– Как?

– У Элеоноры есть слабое место. Она уверена, что контролирует всё. Она считает меня сломленным. А тебя – глупой нищебродкой. Мы используем это.

– Что ты задумал?

– Завтра утром она захочет увидеть Мишу. Начать его "обработку". Мы позволим ей.

– Ты спятил?!

– Тихо! – он сжал меня крепче. – Мы позволим ей думать, что мы смирились. Что я готов на все ради выборов. А ты… ты сыграешь роль покорной невестки.

– Я лучше умру.

– Ты сыграешь, Алиса. Ради сына. Ты вотрешься к ней в доверие. Ты узнаешь, где она хранит "Черную папку". Она всегда возит её с собой. Это её игла Кощея. Если мы найдем папку – мы уничтожим её.

– А ты? Что будешь делать ты?

Глеб усмехнулся. Зловеще. – А я буду заниматься Артемом. Элеонора думает, что он бесполезен. Но она ошибается. Артем – это оружие. Неуправляемое, опасное, но оружие. Если я смогу… перенаправить его агрессию…

– Ты хочешь натравить ребенка на бабушку?

– Я хочу использовать все ресурсы. В этом доме война, Алиса. И на войне все средства хороши.

Он наклонился и поцеловал меня. Это был не поцелуй любви. Это был поцелуй скрепления договора. Жесткий, требовательный, со вкусом виски и отчаяния. Я не оттолкнула его. Я ответила. Потому что в этот момент мы были не бывшими любовниками. Мы были сообщниками, стоящими над пропастью.

– До утра, – он отстранился, тяжело дыша. – Иди к Мише. Запри дверь. И молись, чтобы Элеонора не решила нанести ночной визит.

Я кивнула. Я вышла из кабинета, чувствуя на губах вкус его поцелуя. Коридор был темен и пуст. Но когда я проходила мимо лестницы, я услышала звук. Снизу. Из гостиной.

Тихий, мелодичный звон фарфора. Элеонора не спала. Она пила чай в темноте, ожидая рассвета, чтобы начать свою жатву.

Я сжала кулаки. Ты хочешь моего сына, ведьма? Попробуй взять. Я не та девочка, которую ты уничтожила пять лет назад. Я – мать. А мать страшнее любого монстра, когда дело касается ее ребенка.

Утро наступило не с рассветом, а с резким звуком блендера, донесшимся с первого этажа. Этот жужжащий, сверлящий мозг звук пробился сквозь толстые стены и вонзился в мою головную боль.

Я открыла глаза. Потолок незнакомый. Лепнина. Тени от люстры. Рядом, на подушке, вмятина. Глеб ушел. Я даже не слышала, как он встал. Призрак.

Я села на кровати, чувствуя, как виски пульсируют в такт ударам сердца. Macallan30-летней выдержки – благородный напиток, но стресс превращает любой алкоголь в яд. Во рту пересохло. Миша еще спал, обняв Aston Martin. Его дыхание было ровным, но лоб нахмурен. Даже во сне он держал оборону.

Я встала, стараясь не скрипнуть паркетом. Подошла к зеркалу. Отражение меня не порадовало. Под глазами залегли тени, кожа бледная, как бумага. На плече, там, где вчерашний грим стерся о подушку, алела воспаленная полоса от ножниц. "Невеста миллионера". Больше похоже на жертву домашнего насилия, которая пытается замазать синяки перед выходом в свет.

– Соберись, Романова, – прошептала я своему отражению. – Сегодня твой дебют на сцене большого театра. Роль – "Покорная дурочка".

Я выбрала платье из того самого гардероба-двойника, который подготовил Глеб. Светло-бежевое, шерстяное, мягкое. Длина миди, высокий ворот. Никакой агрессии. Никакого секса. Образ идеальной, скромной невестки, которая знает свое место. Волосы собрала в низкий хвост, перехватив лентой. Минимум косметики. Кольцо. Желтый бриллиант на пальце казался чужеродным объектом. Он весил тонну. Но я не имела права его снять. Это был мой пропуск в "семью".

Я разбудила Мишу. – Малыш, вставай. Нам нужно спуститься к завтраку. – Я не хочу, – он натянул одеяло на голову. – Я хочу домой. К Ирине Витальевне. – Я тоже хочу, – честно сказала я, стягивая с него одеяло. – Но мы – разведчики. Помнишь? Мы должны узнать планы врага. А враги любят завтракать.

Я одела его в джинсы и свитер. Проверила, нет ли у него в карманах "оружия"(вчера он пытался спрятать вилку). Чисто.

Мы спустились вниз. Дом изменился. Вчера он был пустым и гулким. Сегодня он был оккупирован. В холле стояли незнакомые люди в черных костюмах. Охрана Элеоноры. Они не смотрели в глаза, они смотрели сквозь нас, сканируя на наличие угроз. Аромат кофе и свежей выпечки смешивался с тем самым удушливым Baccarat Rouge.

Мы вошли в столовую. Элеонора сидела во главе стола. Она выглядела так, словно собралась на прием к английской королеве. Изумрудный шелковый халат, тюрбан на голове, массивные золотые серьги. Перед ней стояла серебряная этажерка с фруктами, кофейник и тарелка с яйцом пашот. Она ела медленно, отрезая крошечные кусочки ножом и вилкой.

Глеб сидел по правую руку от неё. Он уже был в костюме. Идеально выбрит, свеж, собран. Только глаза, холодные и пустые, выдавали, что он не спал всю ночь. Он читал планшет, не притрагиваясь к еде.

– А, проснулись, – Элеонора даже не подняла глаз от тарелки. – Пунктуальность – не ваша добродетель, милочка. Завтрак подают в девять. Сейчас девять пятнадцать.

– Извините, Элеонора Павловна, – я склонила голову, изображая раскаяние. – Миша долго не мог уснуть на новом месте.

Я сжала руку сына, давая знак молчать. Мы подошли к столу. – Садитесь, – она махнула рукой с вилкой в нашу сторону, словно отгоняла мух. – Только не чавкайте. Терпеть не могу звуки еды.

Мы сели напротив Глеба. Стол был сервирован с помпезной роскошью. Хрусталь, серебро, салфетки с монограммой "А"(Арские). Я бросила быстрый взгляд на Глеба. Он едва заметно кивнул. Начинай.

Мой взгляд скользнул по столу, по стулу Элеоноры, по полу рядом с ней. Я искала Её. Папку. Глеб сказал, что она всегда носит её с собой. И я увидела. Справа от стула Элеоноры, на специальной подставке для сумок, стояла черная кожаная сумка Hermès Birkinиз крокодиловой кожи. Огромная, жесткая. Она была расстегнута. Внутри виднелся край черной пластиковой папки.

Сердце пропустило удар. Вот она. Игла Кощея. В метре от меня. Но между мной и сумкой – стол, Элеонора и два охранника за её спиной.

– Ну, покажи мне его, – Элеонора отложила приборы и вытерла губы салфеткой. Она вперила взгляд в Мишу. – Подойди сюда, мальчик.

Миша напрягся. Он вжался в стул. – Иди, – тихо сказала я. – Бабушка хочет познакомиться.

Миша неохотно сполз со стула. Подошел к Элеоноре, остановившись на безопасном расстоянии. Она оглядела его с ног до головы. Как племенного жеребца на ярмарке. – Худощав, – вынесла она вердикт. – Кость узкая. В мать пошел. Глеб в его возрасте был крупнее. Она протянула руку с длинными, острыми ногтями и ухватила Мишу за подбородок, поворачивая его лицо к свету. – Зубы покажи.

– Что? – Миша попытался вырваться, но её хватка была стальной.

– Рот открой. Я хочу видеть прикус.

У меня внутри все вскипело. Она обращалась с ним как с собакой!

Я сжала вилку так, что металл врезался в ладонь. Элеонора держала лицо моего сына своими костлявыми пальцами, унизанными кольцами, словно он был щенком с дефектом прикуса. Её длинный, острый ноготь, покрытый кроваво-красным лаком, царапнул нежную кожу на щеке Миши.

– Открой рот, – скомандовала она, надавливая на челюсть. – Не заставляй меня ждать.

Глеб напрягся. Я видела, как побелели костяшки его рук, лежащих на столешнице. Он был готов сорваться. Но один его рывок сейчас – и "Черная папка"исчезнет, а вместе с ней исчезнет наша свобода. Мы были в капкане. И чтобы разжать его, нужно было позволить челюстям сомкнуться еще сильнее, надеясь, что пружина лопнет раньше, чем наши кости.

– Он стесняется, Элеонора Павловна, – мой голос прозвучал мягко, почти елейно. Я удивилась сама себе. Откуда во мне этот талант к лицемерию? Видимо, инстинкт выживания активировал спящие гены актрисы. – У нас не принято показывать зубы незнакомым людям. Мы воспитывали его в… старомодных традициях.

Элеонора медленно повернула голову в мою сторону. Её рука замерла на подбородке Миши. Она отпустила его с легким пренебрежением, вытерла пальцы о белоснежную салфетку, словно коснулась чего-то грязного.

Миша тут же сорвался с места и бросился ко мне, уткнувшись лицом мне в бок. Я чувствовала, как его трясет. – Тише, – одними губами шепнула я, гладя его по спине под столом. – Терпи.

– Старомодных? – Элеонора изогнула бровь, идеально нарисованную татуажем. – В твоем понимании, деточка, старомодность – это отсутствие манер и дикость? У мальчика взгляд затравленного волчонка. Это дурная кровь. Я всегда говорила Глебу: нельзя смешивать элитные сорта с дворнягами. Получается генетический мусор.

Глеб с шумом положил планшет на стол. Экран треснул. – Мама, – его голос был тихим, но вибрировал от сдерживаемой ярости. – Мы обсуждаем моего сына. Выбирай выражения.

– Я обсуждаю свои инвестиции, Глеб! – рявкнула она, мгновенно теряя светский лоск. – Этот ребенок – единственный твой актив, который не испорчен! Артем – овощ. Ты – тряпка. А этот… – она указала вилкой на Мишу. – У него есть потенциал. Если вытравить из него материнское воспитание и отдать в правильную школу… в Цюрихе… из него может получиться толк.

Она снова вернулась к еде, аккуратно разрезая яйцо пашот. Желток растекся по тарелке, напоминая мне о том, что она хочет сделать с моим сыном. Выпотрошить. Перекроить.

Я поняла: сейчас или никогда. Мне нужно подойти ближе. Мне нужно увидеть замок на этой чертовой сумке. Мне нужно понять, как достать папку.

Я встала. – Вы правы, Элеонора Павловна, – сказала я, опустив глаза. – Мне… нам есть чему поучиться. Я, пожалуй, поухаживаю за вами? Вам подлить кофе?

Элеонора замерла с вилкой у рта. Она посмотрела на меня с подозрением, но потом её губы растянулись в довольной усмешке. Ей нравилось это. Ей нравилось, что "невеста"сына знает свое место – место прислуги.

– Подлей, – милостиво кивнула она. – Только не пролей. Скатерть из венецианского кружева, ручная работа. Стоит дороже, чем твоя жизнь.

Я взяла тяжелый серебряный кофейник. Он обжигал пальцы даже через ручку. Обошла стол. Мои ноги ступали по мягкому ковру бесшумно. Я оказалась за спиной Элеоноры. Глеб следил за мной взглядом. Он перестал дышать. Он понял мой маневр.

Сумка стояла справа, на низкой подставке. Я наклонилась, чтобы наполнить её чашку. Аромат кофе смешался с запахом её духов и… старости. Под слоем Baccaratпроступал запах тлена, который не скроет ни один крем. Пока струя кофе лилась в фарфор, я скосила глаза вправо.

Сумка Birkin. Черный крокодил. Она была расстегнута, но… Внутри лежала папка. Черная, кожаная. С тисненым гербом. Но папка была пристегнута. Тонкая стальная цепочка тянулась от корешка папки к внутренней фурнитуре сумки. А ручка сумки была обвита еще одной цепочкой – уже к ножке стула Элеоноры. И маленький, биометрический замок с красным индикатором мигал на звене.

Черт. Она не просто носила её с собой. Она была прикована к этому компромату, как смертник к ядерному чемоданчику. Взять папку незаметно невозможно. Нужно либо знать код, либо отрезать ручку сумки (кожа толстая, нужен нож), либо… отрезать руку Элеоноре. Последний вариант мне нравился больше всего, но он был малореализуем за завтраком.

– Ты перельешь, идиотка! – визг Элеоноры вывел меня из транса.

Кофе действительно добрался до краев чашки и одна капля, темная и густая, сорвалась вниз. Прямо на венецианское кружево.

Время остановилось. Элеонора вскочила, опрокидывая стул. – Ты!!!

Звук пощечины был хлестким и сухим. Моя голова дернулась в сторону. Щека вспыхнула огнем. Я застыла, сжимая ручку кофейника. Кипяток плеснул внутри, едва не ошпарив мне руку.

В столовой воцарилась мертвая тишина. Охрана Элеоноры положила руки на кобуры. Миша вскрикнул и закрыл рот ладошками. Глеб медленно поднялся со своего места. Его лицо стало белым, как мел.

– Мама, – произнес он шепотом. – Ты перешла черту.

– Я?! – Элеонора ткнула в меня пальцем с бриллиантовым когтем. – Эта криворукая дрянь испортила вещь, которая является музейной ценностью! Ей место в свинарнике, а не в доме мэра!

Я медленно повернула голову обратно. Посмотрела на неё. Моя щека горела. Унижение жгло изнутри сильнее пощечины. Но я увидела то, что мне было нужно. Когда она вскочила, сумка дернулась. Цепочка натянулась. Замок мигнул. И я увидела сканер отпечатка пальца на боку замка. Не код. Не ключ. Биометрия. Её палец. Большой палец правой руки.

– Простите, – сказала я тихо. – Я задумалась. Я все отстираю.

– Отстираешь? – она рассмеялась, и этот смех был похож на карканье. – Ты будешь вылизывать это пятно языком, пока оно не исчезнет!

Она села обратно, поправляя халат. – Глеб, я передумала. Свадьба с дочерью министра будет не через неделю. А через три дня. Я уже позвонила патриархии, нас венчают вне очереди. А эту… – она кивнула на меня. – Убери с глаз моих. Пусть отрабатывает свой хлеб.

Она повернулась ко мне, и в её глазах зажегся садистский огонек. – Ты ведь сказала, что готова помогать? Быть полезной семье?

– Да, – выдавила я.

– Отлично. У нас проблема с персоналом в правом крыле. Няньки бегут, санитары просят двойную оплату. А ты, я погляжу, умеешь обращаться с проблемными детьми. Вон, своего выродка как выдрессировала, сидит, не шелохнется.

У меня похолодело внутри. Правое крыло. Артем.

– Ты пойдешь туда, – продолжила она, намазывая масло на тост. – И отнесешь завтрак моему старшему внуку. Покормишь его. Умоешь. Переоденешь. Раз уж ты решила жить в этом доме, ты должна знать всех членов семьи. Даже… неудачных.

– Мама, нет, – вмешался Глеб. – Артем опасен. Она не справится.

– О, пусть попробует! – Элеонора улыбнулась. – Если не справится… что ж, одним бракованным активом меньше. Алиса, ты ведь не боишься пятилетнего мальчика? Или ты трусиха?

Это была ловушка. Если я откажусь – я покажу слабость. Я нарушу легенду "покорной невестки". Она вышвырнет меня (или запрет в подвале, как обещала вчера). Если я соглашусь – я войду в клетку к маленькому Ганнибалу Лектеру, который вчера пытался отрезать моему сыну ухо.

Я посмотрела на Глеба. Он едва заметно качнул головой. Нет. Не ходи.Но я посмотрела на сумку. На замок. Мне нужно время. Мне нужно усыпить её бдительность. Мне нужно стать "своей"– незаметной, полезной, послушной тенью, которая может подойти достаточно близко, чтобы…

Чтобы что? Отрезать ей палец? Пока не знаю. Но я должна остаться в игре.

– Я пойду, – сказала я твердо. – Я накормлю Артема.

Элеонора захлопала в ладоши. – Браво! Какое самопожертвование. Барс! Выдай ей поднос. И проводи до двери. Ключ не давать. Запустишь, запрешь, через час проверишь. Если будет жива – выпустишь.

– А Миша? – спросила я.

– Миша останется здесь. Со мной. – Элеонора улыбнулась мальчику. – Мы с ним… пообщаемся. Проверим его IQ. Надеюсь, он выше, чем у тебя.

– Нет, – сказал Глеб. Он обошел стол и встал за спинкой стула Миши, положив руки ему на плечи. – Миша пойдет со мной в кабинет. У меня совещание по Zoom, он посидит тихо, порисует.

– Ты не доверяешь матери воспитание внука? – прищурилась Элеонора.

– Я не хочу отвлекать тебя от завтрака, мама. А Алиса… пусть идет. Раз она так хочет проявить себя.

Глеб спас Мишу. Но он бросил меня под танк. Это был правильный тактический ход. Жертва пешкой (мной) ради сохранения короля (Миши). Я кивнула.

– Идемте, Алиса Андреевна, – Барс появился в дверях. В руках он держал поднос. На нем стояла пластиковая миска с кашей (пластиковая! чтобы не разбил?) и пластиковая ложка. Никаких ножей. Никаких вилок.

Я бросила последний взгляд на сына. – Слушайся папу, – сказала я ему. – Я скоро вернусь.

Миша смотрел на меня огромными глазами. Он понимал, куда я иду. В то самое место, откуда мы вчера сбежали. – Мама, возьми, – он протянул мне свою машинку. Aston Martin. – Она защитит.

У меня перехватило горло. – Спасибо, родной.

Я взяла холодную металлическую машинку. Сжала её в кармане платья. Мое единственное оружие.

Путь до правого крыла показался мне дорогой на эшафот. Мы прошли через центральный холл, мимо постов охраны Элеоноры (они ухмылялись, глядя на меня), свернули в длинный коридор-переход. Здесь воздух был другим. Холоднее. С затхлым запахом лекарств и безысходности. Свет моргал. Элеонора не тратила деньги на ремонт "тюремного блока".

Мы подошли к той самой бронированной двери. Она была искорежена – следы вчерашнего штурма Глеба. Но замок работал. У двери дежурили двое. Не люди Барса. Люди Элеоноры.

– Принимайте гостью, – бросил Барс сухо. – Кормление зверя.

Охранники загоготали. – О, свежее мясо! Ставки делаем? Сколько продержится? Нянька на прошлой неделе вылетела через десять минут с прокушенной рукой.

– Открывайте, – процедила я.

Один из охранников набрал код. Дверь лязгнула и поползла в сторону. Из темноты пахнуло чем-то кислым. Нечистотами? – Заходи, красотка. У тебя час. Если он тебя убьет – стучи громче. Мы музыку любим слушать, можем не услышать.

Меня втолкнули внутрь. Дверь за спиной захлопнулась. Темнота. Только узкие полоски света пробивались сквозь заколоченные окна.

Я стояла, прижимая к груди поднос с остывающей кашей. Глаза привыкали к полумраку. Комната была разгромлена. Мебель перевернута. Обои содраны лоскутами, обнажая бетон. На стенах – новые рисунки. Теперь не только фломастером. Чем-то бурым. Кровью? Или едой?

– Артем? – позвала я. Голос дрожал.

Тишина. Только шорох в углу. Я сделала шаг вперед. Под ногой хрустнул пластик. Осколки лего? Или кости?

– Я принесла тебе завтрак. Каша. С ягодами.

Из-за перевернутого дивана показалась голова. Взъерошенные волосы. Бледное лицо. Черные круги под глазами. Он смотрел на меня. Не так, как вчера. Вчера в его глазах было безумие. Сейчас в них была… пустота. И дикая, животная тоска.

Он был связан. Я ахнула, едва не уронив поднос. Артем сидел на полу, прикованный цепью к батарее. Ошейник? Нет, мягкая фиксация на лодыжке, как у опасных преступников. Длина цепи – метра три. Позволяла ходить по комнате, но не давала подойти к двери или окну.

Он был в той же пижаме, что и вчера. Грязной, порванной. На плече, куда Глеб сделал укол, темнело пятно.

– Ты пришла меня убить? – спросил он. Голос был хриплым, сорванным.

– Нет. Я пришла покормить тебя.

– Врешь. Все врут. Бабушка сказала, что придет тетя и сделает укол, чтобы я уснул навсегда. Ты та тетя?

Лоботомия. Элеонора уже "подготовила"его. Она сказала ему, что его убьют.

– Я не от бабушки, – я медленно опустилась на корточки, ставя поднос на пол. – Я мама того мальчика. Миши.

– Миши… – его лицо дернулось. – У которого я хотел взять ушко?

– Да. Зачем ты это делал, Артем?

Он склонил голову набок. – Чтобы услышать.

– Услышать что?

– Маму. Она кричит в стенах. Она просит выпустить её. Но у меня плохие уши. Я думал, если у меня будет еще одно ухо… я услышу лучше.

У меня мурашки побежали по коже. Шизофрения? Галлюцинации? Или ребенок, запертый в одиночестве, придумал себе мир, чтобы не сойти с ума от реальности?

– Твоя мама умерла, Артем, – тихо сказала я.

– Нет! – он дернулся, цепь звякнула. – Она здесь! Она приходит ночью! Она пахнет… горько.

Горько. Baccaratпахнет жженым сахаром. Для ребенка это может быть "горько". Элеонора. Она приходила к нему? Зачем?

– Ешь, – я подвинула поднос ближе, но не пересекая невидимую черту длины его цепи.

Артем посмотрел на кашу. Потом на меня. – Развяжи меня.

– Я не могу. У меня нет ключа.

– Врешь! У всех взрослых есть ключи!

Вдруг он изменился. Лицо исказилось гримасой ярости. Он схватил пластиковую миску и швырнул её в меня. Каша шлепнулась мне на грудь, заляпав бежевое платье.

– Уходи! Ненавижу! Всех ненавижу! Я убью тебя! Я вырву тебе глаза!

Он бросился на меня. Цепь натянулась, дернув его ногу. Он упал, но продолжал ползти, царапая пол ногтями, рыча и плюясь. Это был не ребенок. Это был звереныш, загнанный в угол.

Я отползла назад, к двери. – Артем, успокойся! Я не враг!

– Враг! Ты носишь её кольцо!

Я посмотрела на свою руку. Желтый бриллиант сверкал в полумраке. Ее кольцо? Это кольцо Элеоноры? Или Инги?

– Отдай! – визжал Артем. – Это мамино! Она украла его у мамы, когда та уснула! Отдай!!!

У меня в голове вспыхнула догадка. "Когда та уснула". Умерла. Элеонора сняла кольцо с трупа Инги? И теперь Глеб надел его на меня? Семейная реликвия, проклятая до последнего карата.

– Артем, послушай меня! – я перекрикивала его визг. – Я могу помочь! Я могу найти твою маму!

Он замер. Перестал биться. Поднял на меня заплаканные, безумные глаза. – Найти?

– Да. Но ты должен мне помочь. Ты должен рассказать, что ты видел. Что бабушка делала с мамой?

Это был риск. Глеб сказал не лезть. Но я поняла: Артем – не просто больной ребенок. Он свидетель. Он единственный свидетель смерти Инги. Если я смогу его разговорить… Если я найду доказательства, что Элеонора убила Ингу… Это будет посильнее "Черной папки". Это будет обвинение в убийстве.

Артем шмыгнул носом. – Бабушка… она дала маме "волшебный сок". Мама плакала и не хотела пить. Бабушка держала её. А потом мама уснула. И бабушка забрала кольцо. И папку.

– Папку? – я затаила дыхание. – Черную?

– Да. Черную. С золотой птичкой.

– Где бабушка взяла папку?

– У мамы. Мама прятала её под матрасом. Она говорила: "Это моя жизнь, Темочка. Если папа узнает – он нас спасет".

Господи. Инга собирала компромат на Элеонору? Или на Глеба? И Элеонора убила её за это. Забрала папку. И теперь держит Глеба на крючке компроматом, который собрала его мертвая жена. Круг замкнулся.

– Артем, – я подползла чуть ближе. – Ты хороший мальчик. Ты очень смелый. Мы с тобой накажем бабушку. Но ты должен вести себя тихо. Ешь кашу. Набирайся сил. Я приду еще.

– Ты придешь? – он смотрел на меня с недоверием.

– Приду. Обещаю.

Я встала. Вытерла кашу с платья салфеткой. Постучала в дверь. – Выпускайте! Я закончила!

Дверь открылась. Охранник окинул меня насмешливым взглядом. – Живая? И даже с глазами. Скучно. Мы ставили на то, что он откусит тебе нос.

Я вышла в коридор, чувствуя, как дрожат колени. У меня была информация. Бомба. Но теперь мне нужно было донести её до Глеба. И не попасться Элеоноре.

Я шла по коридору обратно в холл. И вдруг услышала голоса. Из приоткрытой двери библиотеки. Голос Элеоноры. И… мужской голос. Незнакомый. С акцентом.

– …транш прошел. Самолет готов. Вылет сегодня ночью.

– А мальчик?

– Мальчик будет на борту. Оба мальчика.

Я замерла. Оба? Она переиграла. Она решила забрать не только Мишу, но и Артема? Чтобы зачистить все следы? Или… "Вылет сегодня ночью".

У нас не было трех дней до свадьбы. У нас были считанные часы.