Читать книгу Измена. Сын, о котором ты не узнаешь - - Страница 3

Щелчок замка прозвучал как выстрел в висок.

Я стояла посреди чужой комнаты, прижимая ладони к груди, пытаясь унять сердцебиение, которое, казалось, вот-вот сломает ребра. Тишина особняка давила на перепонки. Это была не та уютная тишина, что живет в моем пентхаусе на Воробьевых, когда Миша спит, а за окном гудит город. Нет. Это была мертвая, вакуумная тишина склепа, где даже воздух казался стерильным и профильтрованным через фильтры из платины.

Я медленно разжала пальцы. На коже остались белые следы от ногтей. Дыши, Алиса. Ты в тылу врага. Паника – это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Паника делает тебя слабой, а слабых Глеб Арский ест на завтрак, не поперхнувшись.

Я подошла к двери, ведущей в смежную комнату. Нажала на ручку. Она подалась мягко, бесшумно. Я приоткрыла створку на пару сантиметров. В полумраке детской, освещенной лишь сиянием ночника в виде луны (откуда он знал, что Миша боится темноты?), я увидела силуэт сына на кровати. Он спал, раскинув руки, доверчиво подставив шею невидимому хищнику. Его дыхание было ровным, спокойным.

Он в безопасности. Пока что. Глеб не тронет его. Для Арского сын – это продолжение его эго, его бессмертие. Он будет пылинки с него сдувать. Угроза здесь только для меня.

Я закрыла дверь так же тихо, как открыла. Повернулась к комнате, которая теперь должна была стать моей тюрьмой. "Приведи себя в порядок", – сказал он. "Я хочу видеть Алису".

Я подошла к гардеробной. Двери из матового стекла разъехались автоматически, стоило мне приблизиться. Внутри зажегся мягкий свет, освещая ряды вешалок. Я замерла на пороге, чувствуя, как холодный ужас ползет по спине липкой змеей.

Это не был пустой шкаф для гостя. Он был полон. Платья. Блузки. Брючные костюмы. Кашемировые джемперы. Все – моего размера. Все – в моей цветовой гамме: пастель, серый, глубокий синий, белый. Никаких кричащих цветов. Никакого дешевого полиэстера. Только шелк, шерсть, хлопок высшей пробы. Бренды, которые я носила. Max Mara, Loro Piana, Brunello Cucinelli.

Я протянула дрожащую руку и коснулась рукава шелковой блузки цвета слоновой кости. Ткань была прохладной, текучей. На вешалке висела бирка. Я перевернула её. Размер XS. Мой размер.

Откуда? Он не мог купить это за тот час, пока мы ехали. Значит, это было куплено заранее? Он знал. Он готовился. Он ждал этого момента – момента, когда захлопнет капкан. Или… Страшная догадка пронзила мозг. Я рванула вешалку на себя, срывая блузку. Заглянула вглубь гардеробной. Там, на полках, лежало белье. Кружевное. Бежевое и черное. La Perla. Точно такое же, какое я покупала себе месяц назад.

Он следил за мной. Не просто "наводил справки". Он знал содержимое моего шкафа. Он знал мои привычки. Он знал марку моего крема для лица – я увидела знакомые баночки Valmontна туалетном столике. Это был тотальный, маниакальный контроль. Он скопировал мою жизнь и перенес её сюда, в эту золотую клетку, чтобы я не чувствовала разницы. Чтобы я забыла, что я пленница.

Меня затошнило. Физически. Желчь подступила к горлу. Я швырнула блузку на пол. – Будь ты проклят, Арский, – прошипела я.

Я не надену это. Я не надену то, что он выбрал. Я не буду играть в его куклы. Я метнулась к своему чемодану, который сиротливо стоял у входа. Охранники занесли его, но не распаковали. Рванула молнию. Мои вещи. Мои, купленные на мои деньги, пахнущие моим домом и моим парфюмом, а не этой стерильной мертвечиной.

Я вытащила черное платье-футляр. Строгое. Глухое. Никаких декольте, никаких разрезов. Длина – ниже колена. Ткань плотная, как броня. Это платье я надевала на похороны отца. Идеальный выбор для ужина с человеком, который убил мою душу.

Я сбросила белый костюм, в котором была на тендере. Он казался мне грязным после взглядов Глеба. В ванной комнате – огромной, отделанной белым мрамором, с джакузи размером с бассейн – я умылась ледяной водой. Смыла макияж. Весь. Никакого тона. Никакой туши. Никакой помады. Я смотрела в зеркало на свое бледное лицо с темными кругами под глазами. На заострившиеся скулы. На плотно сжатые губы, потерявшие цвет. В глазах – лед.

Ты хотел видеть Алису? Настоящую? Получай. Без маски "успешной леди". Без маски "соблазнительной женщины". Только голая правда. Усталая, злая, ненавидящая мать, у которой украли свободу.

Я собрала волосы в тугой пучок на затылке, стянув их так, что кожа на висках натянулась до боли. Эта боль помогала мне сосредоточиться. Вышла из ванной. Надела черное платье. Оно село как влитое, сковывая движения, заставляя держать спину неестественно прямо. Как натянутая струна.

Взгляд упал на часы на стене. Двадцать минут истекли. Он не любит ждать.

Я подошла к двери. Положила ладонь на ручку. Металл холодил кожу. За этой дверью – неизвестность. Там – Глеб. Там – Артем, мальчик-призрак, которого я видела в окне. Там – ответы на вопросы, которые я боялась задать.

Я сделала глубокий вдох, задерживая воздух в легких, словно перед погружением в ядовитую среду. Толкнула дверь. И шагнула в коридор.

Коридор второго этажа был похож на галерею современного искусства, из которой выгнали всех посетителей. Стены обшиты панелями из темного ореха. На полу – ковер с таким густым ворсом, что мои шаги тонули в нем беззвучно. Свет исходил от встроенных в пол светильников, отбрасывая длинные, пугающие тени на потолок.

Я шла вперед, чувствуя себя героиней готического романа, которая спускается в подземелье к Синей Бороде. Тишина была абсолютной. Ни звука телевизора, ни шума воды, ни голосов. Где прислуга? Где охрана? Дом казался вымершим.

Я дошла до лестницы. Сверху холл первого этажа выглядел как шахматная доска. Черный и белый мрамор. Я начала спускаться, держась за холодные перила. Каждая ступенька давалась с усилием. Ноги были ватными, но я заставляла их двигаться. Раз. Два. Три.

Внизу, в центре холла, стоял тот самый дворецкий. Он ждал меня. Стоял неподвижно, как статуя, глядя перед собой. Когда я спустилась, он слегка поклонился.

– Прошу вас, мадам. Ужин подан в малой столовой.

Мадам. Меня передернуло. – Я Алиса Андреевна, – поправила я его холодно.

– Прошу, Алиса Андреевна, – он не моргнул глазом. Профессионал. Или робот.

Он повел меня через анфиладу комнат. Мы прошли мимо огромной гостиной с камином, в котором не было огня. Мимо библиотеки, где корешки книг, казалось, никогда не видели человеческих рук. Все здесь было безупречным. Дорогим. И мертвым.

На стенах висели картины. Абстракции. Геометрические формы, рваные линии, мрачные цвета. Красный, черный, серый. Никаких пейзажей. Никаких портретов. Вкус Глеба изменился. Раньше он любил импрессионистов. Раньше в нашем доме висели "Кувшинки"Моне (репродукция, конечно, но качественная). Теперь его окружал хаос, заключенный в рамы.

Дворецкий остановился перед высокими двустворчатыми дверями. Распахнул их передо мной. В нос ударил запах. Жареное мясо. Розмарин. Чеснок. Дорогое вино. Мой желудок скрутило спазмом. Я не ела со вчерашнего вечера, но сейчас мысль о еде вызывала только тошноту.

Я вошла.

Малая столовая оказалась не такой уж малой. Стол из массива дуба, человек на шесть. Стены обиты тканью цвета бургунди. Тяжелые портьеры закрывали окна, отрезая ночь. Освещение было приглушенным. Свечи. Длинные белые свечи в серебряных канделябрах. Живой огонь плясал на сквозняке, отбрасывая блики на хрусталь бокалов.

Глеб сидел во главе стола. Он переоделся. Официальный костюм сменился на темно-синий кашемировый джемпер и черные джинсы. Это делало его… домашним? Нет. Это делало его еще более опасным. В костюме он был бизнесменом, скованным правилами этикета. В этой одежде он был хищником в своей норе. Расслабленным, сильным, готовым к броску.

Услышав мои шаги, он поднял голову. В его руке был бокал с виски. Янтарная жидкость плескалась на дне, омывая кубики льда.

Глеб посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему черному платью, по наглухо застегнутому вороту, по лицу без макияжа, по стянутым волосам. Я ждала разочарования. Ждала, что он скажет: "Что за вид? Ты похожа на монашку".

Но он промолчал. Его глаза потемнели. Он медленно поставил бокал на стол. В этом взгляде не было разочарования. В нем был голод. Такой откровенный, густой и липкий, что мне захотелось прикрыться руками. Он смотрел на меня так, словно хотел сорвать эту черную броню зубами.

– Черный, – произнес он наконец. Его голос был низким, вибрирующим. – Цвет траура?

– Цвет реальности, – ответила я, останавливаясь у противоположного конца стола. – Я хороню свою свободу, Глеб. Имею право на дресс-код.

Он усмехнулся. Уголок его рта дернулся вверх. – Ты драматизируешь, Лиса. Свобода – это иллюзия. Ты никогда не была свободна. Ты была рабом обстоятельств, денег, страха за сына. Здесь ты получишь настоящую свободу. Свободу от проблем.

– Свободу канарейки в клетке? – я взялась за спинку стула. Дворецкий тут же материализовался рядом, чтобы отодвинуть его, но я отмахнулась. – Я сама.

Я села. Жесткий стул. Прямая спина. Руки на коленях. На столе передо мной стояла тарелка из тончайшего фарфора с золотой каймой. Приборы сияли серебром. В центре стола дымилось блюдо. Стейки. Рибай, судя по запаху. С кровью. Символично.

– Вина? – спросил Глеб, беря бутылку Chateau Margaux.

– Воды, – отрезала я.

Он не стал спорить. Налил мне воды из хрустального графина. Себе плеснул вина. – Ешь, – кивнул он на тарелку, где уже лежал кусок мяса. – Ты похудела. Тебя ветром качает. Моему сыну нужна здоровая мать.

– Твоему сыну нужна счастливая мать, а не запуганное животное.

Я взяла вилку. Металл звякнул о фарфор. – Глеб, – я подняла на него глаза. – Где он?

Глеб замер с бокалом у губ. – Кто?

– Ты знаешь кто. Мальчик. Твой второй сын. Артем.

Тишина в комнате сгустилась. Свечи, казалось, стали гореть тусклее. Глеб медленно опустил бокал. Его лицо, только что расслабленное, снова превратилось в каменную маску.

– Я сказал тебе в офисе, – произнес он ледяным тоном. – Артем – не твоя проблема.

– Он живет в этом доме, – я подалась вперед. – Я видела его в окне. В правом крыле. Он смотрел на нас. Глеб, ты привез меня и Мишу сюда, но здесь есть другой ребенок! Ты хочешь столкнуть их лбами? Ты хочешь травмировать обоих?

– Артем не выходит из своего крыла, – отрезал Глеб. – У него… свои правила. Свой режим. Он не пересечется с Мишей.

– Не выходит? – меня кольнуло нехорошее предчувствие. – Почему? Он болен? Он под замком? Что ты с ним сделал?

Глеб сжал ножку бокала так, что я испугалась, что она хрустнет. – Я ничего с ним не сделал. Закрыли тему, Алиса. Это мое последнее предупреждение. Не лезь в это. Занимайся Мишей. Занимайся собой. В правое крыло вход воспрещен. Дверь туда закрыта на электронный замок. Код знаю только я и охрана.

– Ты держишь ребенка в карцере? – прошептала я в ужасе. – Господи, ты чудовище…

– Я делаю то, что должен! – рявкнул он, ударив ладонью по столу. Приборы подпрыгнули. Вино в его бокале выплеснулось на скатерть кровавым пятном.

Я вздрогнула, вжимаясь в спинку стула. Глеб тяжело дышал. Его глаза метали молнии. – Ты ничего не знаешь, – прошипел он. – Ничего. Ты судишь о вещах, в которых не смыслишь. Артем… он сложный. Опасный.

– Опасный? – переспросила я. – Пятилетний ребенок?

Глеб посмотрел на меня. В его взгляде промелькнуло что-то странное. Усталость? Отчаяние? – Ему пять. Да. Но он… другой. Не такой, как Миша. Миша – свет. А Артем…

Он не договорил. Замолчал, отвернувшись к камину (пустому, черному зеву). – Просто держись оттуда подальше, – сказал он глухо. – Ради безопасности Миши. И своей собственной.

Я смотрела на него и понимала: он боится. Великий и ужасный Глеб Арский боится пятилетнего мальчика, запертого в правом крыле. Что там происходит? Кто мать этого ребенка? Почему он "опасен"? Тайна висела в воздухе, плотная, как дым.

– Хорошо, – тихо сказала я. – Я не полезу туда. Но если этот твой "опасный"ребенок приблизится к Мише… я за себя не ручаюсь.

– Не приблизится, – Глеб залпом допил виски. – Ешь. Мясо стынет.

Я посмотрела на стейк. Он истекал красноватым соком. Я отрезала кусочек. Положила в рот. Вкуса не было. Будто я жевала картон. Но я глотала. Я должна есть. Мне нужны силы. Потому что в этом доме, кроме видимого врага – Глеба, был еще и невидимый. Призрак в правом крыле.

Внезапно где-то вдалеке, в глубине дома, раздался звук. Глухой. Тяжелый. Как будто что-то упало. Или… кто-то ударил в стену. Раз. Два. Три.

Я замерла с вилкой у рта. – Что это?

Глеб даже не вздрогнул. Он спокойно резал свое мясо. – Ветер, – сказал он, не поднимая глаз. – Вентиляция шумит. Старый дом.

– Этому дому три года, Глеб. Какая вентиляция? Это был стук.

– Ешь, Алиса.

Он поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было столько холодной угрозы, что я поняла: вопросы кончились. Начались приказы.

Звук больше не повторялся. Но я знала, что это был не ветер. Кто-то стучал. Изнутри.

Я проглотила кусок мяса, чувствуя, как он камнем падает в желудок. Добро пожаловать в ад, Алиса. Здесь кормят стейками, одевают в шелка, а за стеной кто-то бьется в закрытую дверь.

– Завтра утром, – сказал Глеб, меняя тему так резко, словно переключил канал. – К тебе приедут стилисты. Подготовить к пресс-конференции.

– Какой пресс-конференции? – я чуть не подавилась водой.

– О моем выдвижении. И о нашей помолвке.

Я выронила вилку. Она с грохотом упала на тарелку. – Помолвке? Ты с ума сошел? Мы даже не… мы ненавидим друг друга!

– Публике плевать на наши чувства. Им нужна история. "Миллиардер вернул свою первую любовь и узнал о сыне". Это бомба, Алиса. Рейтинги взлетят до небес. Мы объявим, что расстались из-за трагической ошибки, но любовь победила годы разлуки. Кольцо я уже заказал.

– Я не надену твое кольцо. Я уже носила одно. Оно сожгло мне палец.

– Наденешь, – он улыбнулся. Той самой улыбкой акулы. – Потому что если не наденешь… Миша узнает, что его мама не хочет жить с папой. А дети так чувствительны к разладу в семье.

Шантаж. Снова шантаж. Он использовал сына как рычаг давления. Я смотрела на него и чувствовала, как ненависть, горячая и чистая, заполняет каждую клетку моего тела.

– Я ненавижу тебя, – прошептала я.

– Я знаю, – кивнул он, поднимая бокал с вином. – Это хорошее начало. От ненависти до любви – один шаг. Или одна ночь.

– Не мечтай.

– Я не мечтаю, Алиса. Я планирую.

Он сделал глоток. В этот момент свет в столовой мигнул. Раз. Другой. И погас.

Мы погрузились в полную темноту. Только слабые огоньки свечей выхватывали из мрака лицо Глеба. Он перестал улыбаться. Он резко поставил бокал. – Барс, – сказал он в пустоту, но я поняла, что он говорит в микрофон где-то на одежде. – Что со светом?

Тишина. Ответа не было.

– Барс! – голос Глеба стал жестче.

В темноте коридора послышались шаги. Быстрые. Легкие. Это был не охранник. Охранники ходят тяжело, в берцах. Это были босые ноги. Шлеп-шлеп-шлеп. По мрамору.

Глеб вскочил, опрокидывая стул. – Сиди здесь! – рявкнул он мне. – Не двигайся!

Он выхватил из-под пиджака пистолет. Пистолет?! Он пришел на ужин с оружием?

Глеб метнулся к двери. В свете свечи я увидела, как в дверном проеме мелькнула маленькая тень. Не выше метра ростом.

– Артем? – выдохнул Глеб, опуская ствол.

Тень хихикнула. Жуткий, высокий, детский смешок, от которого кровь застыла в жилах. И что-то полетело в комнату. Маленький предмет, кувыркаясь в воздухе, упал прямо на белоснежную скатерть, рядом с моей тарелкой.

Я посмотрела. Это была голова. Голова куклы. Барби. С выколотыми глазами и обожженными волосами. Во рту куклы торчала записка.

Глеб рванул к столу, пытаясь перехватить мой взгляд, но я успела прочитать. На клочке бумаги, детским, пляшущим почерком, красным фломастером было написано: "МАМА УМЕРЛА. ТЫ ТОЖЕ УМРЕШЬ".

В темноте обострились все чувства. Запах горелого мяса (свеча упала на скатерть?). Скрежет стула о паркет. Тяжелое дыхание Глеба где-то слева. И тихий, шуршащий звук шагов, удаляющихся вглубь коридора. Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Я сидела, вцепившись в подлокотники стула так, что ногти впились в обивку. Мое сердце билось где-то в горле, перекрывая доступ кислороду. Голова куклы лежала передо мной. Я не видела её в темноте, но я чувствовала её присутствие. Она излучала холод.

– Глеб… – мой шепот был похож на хрип. – Что это было?

– Тихо! – его голос прозвучал прямо над ухом.

Он двигался бесшумно, как кошка. Я почувствовала тепло его тела рядом с собой. Он закрыл меня собой от дверного проема. В его руке был пистолет. Я слышала металлический щелчок предохранителя.

– Барс! – снова рявкнул он в микрофон. – Какого хрена происходит?!

Тишина. Радиоэфир молчал. Это было невозможно. Охрана Арского – это элита. Бывший спецназ. Они не могли просто исчезнуть. Если только…

– Они отключены, – сказал Глеб, и в его голосе я услышала не страх, а ледяную ярость. – Глушилка. Кто-то врубил подавитель сигнала внутри периметра.

– Артем? – спросила я. – Это он?

Глеб не ответил. Он схватил меня за руку. Рывком поднял со стула. – Идем. Быстро.

– Куда?

– К Мише.

Миша! Меня прошибло током. Мой сын спал наверху. Один. В темноте. А по дому бродило нечто, способное отрезать голову кукле и написать кровью (или фломастером?) угрозу смерти. И это "нечто"знало, где мы.

Я рванула к двери, забыв о каблуках, забыв о платье, сковывающем движения. Материнский инстинкт ударил в голову чистым адреналином. Но Глеб удержал меня.

– Не беги! – прошипел он. – Не вылетай на свет. Если здесь кто-то есть…

– Ты сказал, это Артем! Ребенок!

– Артем не ходит один, – мрачно бросил Глеб. – С ним всегда няня. Или санитар. Если он здесь один – значит, с ними что-то случилось.

Санитар? Слово резануло слух. У пятилетнего ребенка есть санитар? Господи, куда я попала? В психушку? В фильм ужасов?

Мы вышли в коридор. Темнота была абсолютной. Светильники в полу погасли. Аварийное освещение не включилось. Глеб достал из кармана телефон, включил фонарик. Луч света разрезал мрак, выхватив из темноты фрагменты интерьера: угол картины, бронзовую статуэтку, длинную ковровую дорожку, уходящую в черноту.

– Держись за мою спину, – скомандовал он. – Смотри под ноги.

Мы двинулись к лестнице. Каждый шаг отдавался гулким эхом в моем сознании. Шлеп. Шлеп.Мне казалось, я снова слышу эти детские шаги. Они были повсюду. Сзади. Сбоку. Сверху.

Вдруг Глеб замер. Луч фонаря скользнул по стене и остановился на уровне метра от пола. Там, на полированной панели из ореха, был рисунок. Красный. Смайлик. Кривой, злобный смайлик с оскаленным ртом, нарисованный чем-то густым и темным.

Глеб подошел ближе. Провел пальцем по линии. Поднес палец к носу. – Помада, – выдохнул он. – Твоя помада, Алиса.

Я похолодела. Моя косметичка осталась в ванной наверху. В моей комнате. Рядом с комнатой Миши. Значит, он был там. Он заходил в мою спальню. Он был рядом с моим сыном.

– Миша!!! – закричала я, плюнув на конспирацию.

Я оттолкнула Глеба и бросилась к лестнице. Страх за сына отключил все тормоза. Я не думала об оружии, о маньяках, о темноте. Я летела вверх по ступеням, спотыкаясь, падая, раздирая колени о мрамор, но тут же вскакивая.

– Алиса, стой! – кричал Глеб сзади.

Я не слушала. Второй этаж. Коридор. Дверь в детскую была приоткрыта. Из щели лился слабый, голубоватый свет. Ночник-луна работал! Значит, электричество было только внизу? Или это аккумуляторы?

Я ворвалась в комнату. – Миша!

Кровать была пуста. Одеяло откинуто. Подушка смята. На простыне лежал Aston Martin, подаренный Глебом. А сына не было.

Я застыла. Воздух застрял в горле колючим комом. Нет. Нет, нет, нет.

– Миша! – я метнулась к ванной. Пусто. В гардеробную. Пусто. Под кровать. Пусто.

– Где он?! – я обернулась к Глебу, который влетел в комнату следом за мной, держа пистолет наготове. – Где мой сын?! Ты обещал безопасность! Ты обещал!!!

Я бросилась на него с кулаками, колотя в грудь. – Верни его! Верни мне сына, ублюдок! Это твоя вина! Твой "опасный"выродок забрал его!

Глеб перехватил мои запястья. Жестко. До боли. – Истерику прекратить! – рявкнул он мне в лицо. – Мы найдем его. Он в доме. Периметр закрыт. Отсюда даже мышь не выскочит.

Он отшвырнул меня (бережно, но с силой) на кровать. – Сиди здесь. Запрись. Я иду искать.

– Я пойду с тобой!

– Нет! Ты будешь мешать! Ты шумишь, ты паникуешь!

– Это мой сын! Я зубами перегрызу глотку любому, кто его тронет!

В этот момент в коридоре раздался звук. Смех. Тот же самый. Детский. Звонкий. Безумный. И голос. Тоненький, детский голосок пропел: – Раз, два, три, четыре, пять… Я иду искать… Кто не спрятался – я не виноват…

Звук доносился со стороны правого крыла. Того самого, куда Глеб запретил мне входить.

Мы с Глебом переглянулись. В его глазах я увидела настоящий ужас. Не за себя. За Мишу. – Черт, – выдохнул он. – Он увел его туда.

Глеб рванул к двери. Я за ним. – Алиса, назад! – крикнул он, не оборачиваясь.

– Пошел к черту!

Мы бежали по коридору. Глеб светил фонарем, луч плясал по стенам, выхватывая новые рисунки. Стрелки. Красные стрелки, указывающие путь. Они вели к массивной железной двери в конце коридора. Двери, похожей на вход в банковское хранилище.

Глеб подбежал к панели кодового замка. Экран был темен. – Электроника сдохла, – прорычал он. – Он обесточил крыло. Замок заблокирован.

– Выбивай! – крикнула я.

– Это броня, дура! Сюда нужен взрывпакет!

Он начал колотить в дверь кулаком. – Артем! Открой! Немедленно! Это папа! – Открой, сукин сын!

Тишина. А потом из-за двери донесся голос Миши. Плачущий. Испуганный. – Мама! Мамочка! Мне страшно! Он хочет меня постричь!

Меня накрыло красной пеленой. Постричь? Ножницы. Острые предметы. Я вспомнила голову куклы с обожженными волосами.

– Миша! – закричала я, прижимаясь лицом к холодному металлу. – Мама здесь! Ничего не бойся! Отойди от двери!

– Глеб, сделай что-нибудь! – я повернулась к нему. – Ты же Арский! Ты же всемогущий! Ломай эту чертову стену!

Глеб отступил на шаг. Он тяжело дышал. Он сунул пистолет за пояс. – Есть другой путь, – сказал он. – Технический лаз. Через вентиляцию.

– Где?

– В кладовой. Но там узко. Я не пролезу.

Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Я была меньше. Я была худой (спасибо годам голодовки). И я была в отчаянии.

– Показывай, – сказала я.

Кладовая находилась рядом. Глеб сбил замок с решетки вентиляции ударом ноги. Отверстие было узким, квадратным, покрытым слоем пыли. Из него тянуло холодом и сыростью.

– Это воздуховод системы кондиционирования, – быстро говорил Глеб, помогая мне забраться на полку стеллажа. – Он идет прямо в центральный зал правого крыла. Ползи прямо, никуда не сворачивай. Метров десять. Потом будет решетка вниз. Выбьешь её ногами. Высота потолка там три метра. Сгруппируйся при падении.

Он сунул мне в руку фонарик. – Алиса, слушай меня. Артем… он может быть агрессивным. Если у него в руках ножницы или нож… не подходи близко. Отвлеки его. Тяни время. Я сейчас принесу инструменты и вскрою дверь. Мне нужно пять минут.

– У тебя нет пяти минут, – сказала я, глядя в черный зев трубы. – У Миши их нет.

Я полезла внутрь. Узко. Тесно. Металл холодил живот через тонкую ткань платья. Платье задралось, мешало ползти. Я стиснула зубы и поползла. Вдох-выдох.Внутри пахло пылью и чем-то сладковатым. Медикаментами? Эфиром?

Я ползла, сдирая локти и колени. Фонарик в зубах освещал путь – бесконечный жестяной тоннель. Сзади остался свет и Глеб. Впереди была тьма и мой сын.

Голоса стали слышны отчетливее. Звук шел через металл, искажаясь, становясь похожим на голоса демонов.

– …сиди смирно, а то ушко отрежу, – голос Артема. Ласковый. – Как Ван Гогу. Ты знаешь, кто такой Ван Гог? Папа мне книгу дарил. Там дядя без уха. Красиво.

– Я хочу к маме… – всхлипывал Миша.

– У тебя нет мамы. Мама умерла. У всех мамы умирают. Моя умерла. И твоя умрет. Сейчас мы поиграем в парикмахерскую, а потом в доктора. Я буду делать тебе операцию.

Я похолодела. Операцию. Я ускорила темп, хотя легкие горели огнем. Плечи застревали. Я рванулась вперед, чувствуя, как трещит ткань платья. Плевать.

Вот она. Решетка. Сквозь прутья пробивался свет. Здесь, в правом крыле, горели свечи. Много свечей.

Я подползла к решетке. Посмотрела вниз. Подо мной была огромная комната. Игровая? Нет, это было похоже на операционную для кукол. Стены разрисованы. Странные, пугающие рисунки: черные солнца, люди без голов, красные спирали. В центре, на ковре, сидел Миша. Он был привязан к детскому стульчику скакалкой. Его глаза были широко раскрыты от ужаса, по щекам текли слезы.

А вокруг него ходил Артем. Мальчик. Худенький, бледный, с темными кругами под глазами. Он был одет в пижаму, похожую на больничную робу. В руках у него были огромные портновские ножницы. Блестящие, острые.

Он подошел к Мише. Поднес лезвия к его уху. Щелкнул металлом.

– Не дергайся, братик, – прошептал он. – Будет больно, но весело.

– АРТЕМ!!! – заорала я в вентиляцию.

Звук, усиленный жестью трубы, прогремел как глас божий. Артем вздрогнул, выронив ножницы. Они упали в сантиметре от ноги Миши, воткнувшись острием в ковер. Оба мальчика задрали головы вверх.

– Мама! – закричал Миша.

Я перевернулась на спину. Уперлась ногами в решетку. Удар. Еще удар. Старые крепления (или халтура строителей?) поддались. Решетка с грохотом вывалилась вниз. Я выдохнула и прыгнула следом.

Полет длился долю секунды. Я приземлилась на ноги, как учил Глеб, но тут же упала, подвернув лодыжку. Боль пронзила ногу, но я вскочила, игнорируя её.

Артем стоял в трех метрах от меня. Он смотрел на меня не со страхом. С любопытством. Его глаза… Господи, его глаза. Они были пустыми. Абсолютно черными, как у Глеба в момент ярости, но без эмоций. Стеклянные глаза куклы.

– Ты кто? – спросил он, наклонив голову набок. – Ты ангел смерти? Ты пришла забрать меня?

– Я пришла забрать своего сына! – я бросилась к Мише, лихорадочно развязывая узлы скакалки. – Миша, ты цел? Он тебя не порезал?

– Мамочка… – Миша вцепился в меня, рыдая.

Я освободила его. Прижала к себе. Теперь мы были вдвоем против одного маленького психопата с ножницами. Я подняла глаза. Артем снова поднял ножницы с пола.

– Нечестно, – сказал он капризно. – Это моя игрушка. Папа подарил мне братика. Он мой.

– Он не твой! – прорычала я. – Отойди! Брось ножницы!

– Нет, – он улыбнулся. И эта улыбка была страшнее всего, что я видела в жизни. – Ты плохая тетя. Ты кричишь. Папа не любит, когда кричат. Папа наказывает.

Он шагнул к нам. Я задвинула Мишу себе за спину. Огляделась в поисках оружия. Ничего. Только мягкие игрушки (разорванные) и кубики. Рядом стоял тяжелый торшер. Я схватила его за ножку, выставив вперед как копье.

– Не подходи! – предупредила я. – Я ударю!

Артем рассмеялся. – Ты не ударишь. Взрослые не бьют детей. Это правило.

Он знал. Он знал, что он неприкасаемый. Он сделал выпад. Ножницы чиркнули по воздуху перед моим лицом. Этот ребенок… он умел драться? Его движения были быстрыми, резкими. Не хаотичными.

– Артем, стой! – я пыталась говорить спокойно, но голос срывался. – Где твой папа? Где Глеб?

– Папа занят. Папа строит империю, – он процитировал чью-то фразу с интонацией взрослого. – А мы играем. Давай я вырежу тебе глазки? У куклы красивые глазки, но они не смотрят.

Он прыгнул. Я едва успела увернуться, толкнув Мишу в сторону. Лезвие ножниц рассекло рукав моего платья, царапнув кожу плеча. Больно. Кровь. Реальная кровь.

Это не игра. Он убьет нас. Пятилетний монстр.

Я замахнулась торшером. Я должна ударить. Я должна вырубить его. Но рука замерла. Это ребенок. Сын Глеба. Брат Миши. Я не могла.

В этот момент дверь с грохотом слетела с петель. В облаке пыли и щепок в комнату ворвался Глеб. В руках у него был лом.

– АРТЕМ!!! – его рев был страшнее любого зверя.

Артем замер. Обернулся. Увидев отца, он выронил ножницы. Его лицо мгновенно изменилось. Исчезла маска маньяка. Появилось выражение испуганного, несчастного ребенка. Он закрыл лицо руками и сел на пол, сжавшись в комок.

– Папа, не бей! Папа, я хороший! Я просто играл!

Глеб отшвырнул лом. Он подбежал к нам. Не к Артему. К нам. Он схватил меня за плечи, бешеным взглядом осматривая меня и Мишу. – Целы? Кровь? Чья кровь?!

– Моя… царапина… – я тяжело дышала, прижимая к себе Мишу. – Глеб… он… он хотел…

Глеб повернулся к Артему. Мальчик сидел на полу и раскачивался из стороны в сторону, тихо подвывая. – Мама умерла… Мама умерла…

Глеб подошел к нему. Я ждала, что он ударит его. Или обнимет. Но он сделал то, чего я не ожидала. Он достал из кармана шприц-тюбик (армейский?). Снял колпачок. И без колебаний воткнул иглу в плечо Артема. Через пижаму.

Артем вскрикнул. И тут же обмяк, оседая на ковер тряпичной куклой.

Я смотрела на это в оцепенении. Он усыпил собственного сына? Шприцем? Как бешеную собаку?

Глеб поднял обмякшее тело Артема на руки. Повернулся ко мне. Его лицо было серым. Старым. В глазах стояли слезы.

– Уходи, – сказал он тихо. – Уводи Мишу. В свою комнату. Запрись.

– Глеб… что это? Кто он?

– Это моя плата, – ответил он, глядя на бесчувственного ребенка на своих руках. – За грехи. Мои и… Инги.

Инги. Имя прозвучало как проклятие.

– Иди! – рявкнул он. – Пока действие препарата не кончилось. Завтра… завтра я все объясню. Если смогу.

Я подхватила Мишу на руки (откуда взялись силы?) и побежала к выходу. Через выбитую дверь. Через темный коридор. Прочь от этого кошмара.

Но в голове билась одна мысль. Он сказал "Инги". Инга – его бывшая невеста. Та самая, с которой он был после меня. Что она сделала с этим ребенком? Или… что они сделали с ним оба?

Коридор, казалось, пульсировал в такт моему бешеному сердцебиению. Стены сжимались, потолок давил, тени от редких аварийных ламп тянули ко мне свои длинные, искривленные пальцы.

Я бежала, не чувствуя ног. Миша, прижавшийся к моей груди, казался невесомым. Адреналин превратил меня в стальной трос, натянутый до предела. Я не слышала своего дыхания, не чувствовала жжения в легких. В ушах стоял только один звук – звон металла о металл. Ножницы, падающие на пол.

Щелк.Звук лезвий у детского ушка. Этот звук теперь будет преследовать меня в кошмарах до конца дней.

Я влетела в нашу спальню. Ударом ноги захлопнула дверь. Замок? Где чертов замок? Я повернула вертушку. Щелчок показался мне смехотворно тихим, ненадежным. Что такое этот язычок металла против того безумия, которое живет в правом крыле?

Я опустила Мишу на кровать. Он молчал. Это пугало больше всего. Он не плакал, не кричал, не звал маму. Он сидел, поджав ноги, и смотрел в одну точку на стене. Его зрачки были расширены, губы побелели. Шок.

– Миша… – я упала перед ним на колени, хватая его маленькие ладошки в свои. Они были ледяными. – Маленький, посмотри на меня. Ты здесь. Ты со мной. Никто тебя не тронет.

Он медленно перевел взгляд на меня. – Тот мальчик… – прошептал он едва слышно. – У него были пустые глаза. Как у рыбы в магазине.

Меня передернуло. Рыбьи глаза. Глаза куклы. Артем. Я вспомнила, как Глеб вонзил иглу в плечо собственного сына. Без колебаний. С отработанной точностью палача.

– Забудь, – я начала стягивать с Миши пижаму. Она пахла пылью вентиляции и чем-то сладким, тошнотворным. Запахом той "операционной". – Мы сейчас смоем все это. Мы забудем это как страшный сон.

Я потащила его в ванную. Включила воду на полную мощь. Шум струи немного заглушил тишину дома, которая теперь казалась мне зловещей, затаившейся перед прыжком. Я раздела сына, посадила его в теплую воду. Начала намыливать губку. Мои руки тряслись так, что пена летела во все стороны.

Взгляд упал на зеркало. Я увидела себя. Растрепанные волосы, выбившиеся из пучка. Грязь на щеке. Разорванный рукав платья. И кровь. Темная, уже подсыхающая струйка на плече. Царапина была неглубокой, но длинной. След от ножниц. Метка зверя.

Я смыла кровь мокрой тряпкой, морщась от боли. Боль отрезвляла. Боль говорила: ты жива. Ты спасла его. Но надолго ли?

– Мам, – Миша сидел в воде, не шевелясь. – Мы уедем отсюда?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как могильная плита. Я замерла с полотенцем в руках. Уехать? Забор четыре метра. Охрана. Глеб. И теперь я знала, почемуздесь такая охрана. Не чтобы не впустить врагов. А чтобы не выпустить то, что внутри.

– Скоро, малыш, – солгала я, заворачивая его в пушистое махровое полотенце. – Скоро. А пока… пока мы будем играть в шпионов. Мы в тылу врага, понял? Нам нельзя показывать страх.

Миша кивнул. Серьезно. По-взрослому. В пять лет ему пришлось повзрослеть за один вечер. Спасибо тебе, Глеб Арский.

Я уложила его в кровать. Дала ему Aston Martin– единственное, что связывало его с этим местом хоть каким-то позитивом. Он заснул мгновенно. Психика отключила сознание, спасаясь от перегрузки.

Я осталась одна. В полумраке, сидя в кресле напротив двери. Я не могла спать. Я караулила. В руке я сжимала тяжелую бронзовую статуэтку с тумбочки – какого-то абстрактного коня. Если дверь откроется… Если войдет Артем… Или Глеб… Я ударю. Я больше не буду колебаться.

Часы показывали три ночи. Тишина в доме была абсолютной. И вдруг… Пик.Электронный писк замка. Того самого, на который я заперла дверь.

Я вскочила, перехватывая статуэтку поудобнее. Ручка медленно повернулась вниз. Дверь открылась.

На пороге стоял Глеб. Он выглядел так, словно прошел через мясорубку. Джемпер исчез. Он был в одной футболке, пропитанной потом и грязью. На руках – ссадины. Волосы мокрые, прилипшие к черепу. Но страшнее всего было его лицо. Осунувшееся. Серое. Глаза ввалились, под ними залегли черные тени. В одной руке он держал бутылку виски. Початую.

Он вошел, не спрашивая разрешения. Закрыл за собой дверь. Заблокировал замок. Посмотрел на меня. На статуэтку в моей руке. Усмехнулся.

– Бронза? – хрипло спросил он. – Хороший выбор. Тяжелая. Череп проломить можно.

– Сделай еще шаг, и я проверю теорию на практике, – прошипела я.

Он не сделал шаг. Он прислонился спиной к двери и сполз по ней вниз, пока не сел на пол. Вытянул длинные ноги. Сделал глоток из горла. Он выглядел сломленным. Побежденным. Это сбило меня с толку. Я ждала монстра. А увидела развалину.

– Он спит? – кивнул Глеб в сторону кровати Миши.

– Спит. После того, как твой выродок чуть не отрезал ему ухо.

Глеб закрыл глаза. Запрокинул голову, ударившись затылком о филенку двери. – Не называй его так.

– А как мне его называть? Маньяк? Чикатило-младший? Глеб, ему пять лет! И он пытался нас убить! С улыбкой!

– Он болен, – тихо сказал Глеб. – Это не его вина. Это… генетика. И химия.

– Чья генетика? Инги?

При звуке этого имени Глеб вздрогнул, как от удара током. Он открыл глаза. В них плескалась такая мука, что мне на секунду стало его жаль. Но я тут же задавила эту жалость.

– Инги, – повторил он. – Ты ведь знаешь, что она умерла?

– Слышала. В новостях писали "сердечный приступ". В двадцать восемь лет.

– Ложь, – он сделал еще глоток. – Передоз. Коктейль из антидепрессантов, нейролептиков и алкоголя. Она глотала таблетки как конфеты. Даже когда была беременна.

Я зажала рот рукой. – Ты позволил ей?

– Я не знал! – он ударил кулаком по полу. – Я не знал, Алиса! Я был занят! Я строил этот чертов холдинг, я пытался забыть тебя, я работал по двадцать часов в сутки! А она… она сходила с ума тихо. В четырех стенах. Она скрывала это. А когда Артем родился…

Он замолчал. Тяжело дыша. – Что? Что было, когда он родился?

– Синдром абстиненции у новорожденного. Ломка. Он орал три месяца не переставая. Врачи его вытащили. Но мозг… Мозг пострадал. Органическое поражение лобных долей. Отсутствие эмпатии. Агрессия. Он не понимает, что такое боль – чужая или своя. Для него это просто… информация.

– И ты держишь его здесь? – прошептала я в ужасе. – В клетке?

– А куда мне его деть? – он посмотрел на меня с вызовом. – В психушку? Чтобы его привязывали к кровати и кололи галоперидолом до овощного состояния? Чтобы пресса растерзала меня заголовками "Сын Арского – психопат"?

– Ты колешь его сам! Я видела!

– Это успокоительное. Спецсостав. Разработан в Швейцарии. Это гуманнее, чем смирительная рубашка.

Он поднял бутылку, посмотрел на янтарную жидкость на свет. – Я пытался лечить его. Лучшие клиники. Лучшие врачи. Все бесполезно. "Необратимые изменения". Он становится старше. И умнее. Он научился обходить замки. Он научился отключать сигнализацию. Сегодня… сегодня он превзошел сам себя.

Глеб повернул голову ко мне. – Я боюсь его, Алиса. Я смотрю в его глаза и вижу пустоту. И я знаю, что однажды он убьет кого-то. Няню. Охранника. Или меня.

– Или Мишу, – добавила я ледяным тоном.

Глеб побледнел. – Я не допущу этого. Я усилю охрану. Я поставлю новые двери. Биометрию. Он не выйдет.

– Ты не можешь этого гарантировать! – я шагнула к нему, сжимая статуэтку. – Глеб, ты живешь на пороховой бочке! Ты притащил нас сюда, в эпицентр взрыва! Отпусти нас. Пожалуйста. Я никому не скажу. Я подпишу любые бумаги. Дай нам уехать.

Он посмотрел на меня. Долго. Изучающе. В его взгляде что-то изменилось. Жалость исчезла. Вернулась сталь. Он медленно поднялся с пола. Отряхнул брюки. Поставил бутылку на комод.

– Нет.

– Что "нет"?

– Вы никуда не поедете.

Он подошел ко мне вплотную. Забрал статуэтку из моей ослабевшей руки. Поставил её на место. – Ты не понимаешь, Алиса. Артем – это моя тьма. Мой крест. Но Миша… – его голос дрогнул. – Миша – это мой свет. Мой шанс. Когда я увидел его сегодня… нормального, живого, чувствующего… Я понял, что не все потеряно. Что я не проклят окончательно.

Он схватил меня за плечи. Его пальцы были горячими. – Он нужен мне. Чтобы не сойти с ума в этом доме. И ты нужна мне.

– Я? Зачем? Чтобы менять памперсы твоему безумному сыну?

– Нет. Чтобы держать меня на плаву. Ты сильная, Лиса. Ты выжила там, где другие сломались бы. Ты – единственная, кто знает меня настоящего. И единственная, кого я…

Он осекся. Не договорил слово "любил". Или "люблю".

– Ты останешься, – сказал он твердо, ставя точку. – Завтра пресс-конференция. Ты будешь стоять рядом со мной. Ты будешь улыбаться. Ты покажешь всем кольцо.

Он полез в карман. Достал бархатную коробочку. Открыл её.

Там, на черном бархате, сиял бриллиант. Желтый. "Канарейка". Огромный, карата в четыре. Символ. Золотая клетка.

– Дай руку.

– Нет.

– Дай руку, Алиса. Или я надену его силой. А потом разбужу Мишу и расскажу ему, что мама хочет лишить его папы и "Aston Martin".

Я посмотрела на него с ненавистью. – Ты дьявол.

– Я просто мужчина, который защищает свое, – он перехватил мою левую руку.

Его прикосновение обжигало. Он медленно надел кольцо на мой безымянный палец. Оно село идеально. Тяжелое. Холодное. Как кандалы.

– Завтра в десять утра приедут визажисты, – сказал он буднично, не отпуская мою руку. – Платье тебе уже подобрали. Белое. Символ чистоты и… нового начала.

Он поднес мою руку к своим губам. Поцеловал костяшки пальцев. В этом жесте не было нежности. Это была печать владельца.

– Спи, – сказал он. – Я поставлю охрану у твоей двери. Личную. Барса. Артем не выйдет. Я вколол ему тройную дозу. Он проспит сутки.

– А потом?

– А потом мы что-нибудь придумаем. Мы теперь семья, Алиса. Мы справимся. Вместе.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась. Замок щелкнул.

Я осталась стоять посреди комнаты. С тяжелым желтым камнем на пальце. С раной на плече. С сыном, который спит в соседней комнате и видит во сне ножницы. И с осознанием того, что выхода нет.

Я подошла к окну. Дождь кончился. Луна – настоящая, холодная, щербатая – вышла из-за туч. Она освещала темный массив леса за забором. И правое крыло. Окна там были темными. Но мне показалось, что я снова вижу силуэт за стеклом. Маленький. Неподвижный. Он не спал. Тройная доза? Монстры не спят, Глеб. Они ждут.

Я посмотрела на кольцо. Камень сверкнул в лунном свете, как глаз хищника. Завтра я продам свою душу перед камерами. Но я сделаю это дорого. Если я должна жить в аду, я стану его королевой. И я уничтожу любого демона, который посмеет подойти к моему сыну. Даже если этого демона зовут Глеб Арский.

Я легла на кровать поверх покрывала, не раздеваясь. Сжимая в руке бронзового коня. Ночь только начиналась.