Читать книгу Измена. Сын, о котором ты не узнаешь - - Страница 8

Тишина в моей квартире на Воробьевых горах была другой. Не мертвой, как в особняке, и не звенящей от напряжения, как в лесу. Она была… пыльной. Обычной. Здесь пахло не Baccarat Rougeи не порохом, а остывшим кофе, старыми книгами и стиральным порошком.

Я проснулась на диване в гостиной. Спина затекла – диван был узким, не предназначенным для сна двоих взрослых людей. Но я не шевелилась. Потому что на моей груди лежала тяжелая рука Глеба. Он спал, уткнувшись лицом мне в шею. Его дыхание, ровное и глубокое, щекотало кожу. Впервые за пять лет я проснулась рядом с ним. Не в кошмаре, не в мечтах, а в реальности. В реальности, где он был не миллиардером и не тираном, а просто мужчиной, который пережил ад.

Я осторожно скосила глаза. На его виске темнел синяк. Губа разбита. На запястье, которое лежало у меня перед глазами, виднелись следы от ремней – красные, воспаленные полосы. Память о бункере. Он вздрагивал во сне. Его пальцы сжимались, хватая ткань моей футболки, словно проверяя: я здесь? Я не исчезла?

Я накрыла его руку своей. – Я здесь, – прошептала я одними губами.

В соседней комнате, в детской Миши, спали мальчики. Вчера вечером, когда мы приехали, это была целая спецоперация. Артем отказался спать на кровати. – Слишком мягко, – сказал он, ощупывая ортопедический матрас Миши. – Как в гробу. Он лег на пол, на ковер. Свернулся калачиком, подложив под голову здоровую руку (левая была в гипсе). Миша, посмотрев на него, слез с кровати и лег рядом. – Чтобы ему не было страшно, – объяснил он мне шепотом. Так они и уснули. Два брата. Свет и Тьма, лежащие на ковре с машинками.

Я аккуратно выбралась из-под руки Глеба. Он промычал что-то неразборчивое и перевернулся на спину, закинув руку на лоб. Я прошла на кухню. Здесь было холодно. Окно осталось приоткрытым на ночь. За окном шел снег. Мягкий, пушистый, мирный. Он укрывал Москву, стирая следы вчерашней крови и грязи. Где-то там, в лесу, догорали останки империи Арских. А здесь, на кухне площадью двенадцать метров, начиналась новая жизнь.

Я включила чайник. Звук закипающей воды показался мне самым уютным звуком на свете. Посмотрела на стол. Там лежала "Черная папка". Она выглядела чужеродно среди чашек с недопитым чаем и крошек печенья. Черная кожа, золотой герб. Я не открывала её с тех пор, как мы уехали из леса. Я знала, что там. Я знала, что эта папка может уничтожить репутацию Глеба, если попадет в прессу. "Сын из пробирки". "Генетический эксперимент". Но она же – наша защита. Пока она у меня, никто из старых врагов Элеоноры не посмеет тронуть нас. Они знают: если с нами что-то случится, папка всплывет.

– Кофе есть?

Я вздрогнула и обернулась. Глеб стоял в дверном проеме. Он был в одних джинсах. Босиком. Его торс был картой боевых действий. Синяки, ссадины, старые шрамы и новые следы от датчиков, которые срывали с него в бункере. Он смотрел на меня сонными, припухшими глазами.

– Растворимый, – сказала я. – Или в капсулах. Но капсулы кончились.

– Давай растворимый. Мне сейчас все равно. Хоть гудрон.

Он прошел на кухню, сел за стол. Стул скрипнул под его весом. В этой маленькой кухне он казался слишком большим. Громоздким. Словно медведь, залезший в кукольный домик.

Я насыпала кофе в чашку. Залила кипятком. Поставила перед ним. – Сахар?

– Нет. Черный. Как моя душа.

Он попытался улыбнуться, но губа треснула, и он поморщился. – Черт.

Я взяла ватный диск, намочила хлоргексидином (аптечка была под рукой). – Дай посмотрю.

Он послушно поднял лицо. Я промокнула рану на губе. Он зашипел, но не отстранился. – Терпи, солдат.

Наши лица были близко. Я видела каждую пору на его коже, каждую седую волосинку в щетине. В его глазах, серых, как этот ноябрьский рассвет, я увидела вопрос. Тот самый, который он не задал вчера в машине скорой помощи.

– Что теперь, Алиса? – спросил он тихо.

Я убрала ватку. – Теперь… мы живем. Просто живем.

– Просто? – он обвел взглядом кухню. – Ты думаешь, это возможно? После того, что мы сделали? Элеонора мертва. Официально – ДТП. Но Север… он знает. Его люди знают.

– Север – могила. Он любил твоего отца. Он не сдаст.

– А Артем? – Глеб кивнул в сторону детской. – Что мы будем делать с ним? Он убил человека, Алиса. Он сжег свою бабушку заживо. И он улыбался при этом.

Я села напротив него. – Мы будем его лечить.

– Лечить? – Глеб горько усмехнулся. – Я возил его по лучшим клиникам Европы. Мне говорили одно и то же: психопатия. Необратимые изменения в лобных долях. Эмпатии нет. Совести нет. Он хищник.

– Он спас нас, – возразила я. – Он спас тебя. Он прыгнул на машину, чтобы остановить её.

– Он прыгнул, потому что ему нравится огонь. И потому что он ненавидит Элеонору. Это не любовь, Алиса. Это инстинкт уничтожения угрозы.

– Может быть. Но он – твой сын. И брат Миши. Мы не сдадим его в психушку.

Глеб посмотрел на папку, лежащую на столе. – Ты оставила её.

– Да. Как гарантию.

– Гарантию чего? Что я не сбегу? Или что я не стану таким, как она?

– Гарантию того, что мы не забудем, кто мы. И откуда мы. Эта папка – напоминание. О том, что власть и деньги – это яд.

Глеб протянул руку и коснулся папки. Провел пальцем по золотому гербу. – Я отказался от наследства, – сказал он вдруг.

Я замерла. – Что?

– Сегодня утром. Пока ты спала. Я позвонил юристам. Я инициировал процедуру передачи активов в слепой траст. Управление переходит совету директоров. Я оставляю себе только дивиденды. И этот дом… который сгорел.

– Ты отдал империю?

– Я отдал ярмо. Я не хочу быть "Арским". Я хочу быть… просто Глебом. Мужем. Отцом.

Он посмотрел на меня с надеждой. – Ты примешь такого Глеба? Без миллиардов? Без власти? С судимостью в анамнезе (условной, Север обещал уладить) и двумя проблемными детьми?

Я посмотрела на него. На человека, который вчера готов был умереть, чтобы спасти нас. На человека, который ползал на коленях перед матерью, умоляя за жизнь сына. Это был не тот Глеб, которого я знала пять лет назад. Тот был принцем. Этот стал королем. Королем без короны, но с сердцем.

– Я приму, – сказала я. – Но учти: я не умею готовить борщ. И я не буду гладить твои рубашки.

Он улыбнулся. На этот раз искренне, несмотря на боль. – Договорились. Рубашки я буду гладить сам. Армейская привычка.

В этот момент дверь детской открылась. На пороге стоял Миша. Заспанный, в пижаме с динозаврами. За ним, держась за косяк здоровой рукой, стоял Артем. В гипсе и бинтах. Они смотрели на нас.

– Мама, папа, – сказал Миша. – Мы есть хотим. Артем говорит, что у него в животе урчит, как у тигра.

Глеб встал. Подошел к ним. Присел на корточки. Обнял обоих. Здоровой рукой и сломанной (душой). – Тигров надо кормить, – сказал он. – Кто будет яичницу?

– Я! – крикнул Миша.

Артем промолчал. Он смотрел на Глеба своими темными, непонятными глазами. Потом он протянул здоровую руку и коснулся синяка на виске отца. – Больно? – спросил он.

Глеб замер. – Немного.

– Подуть? – спросил Артем.

У меня перехватило дыхание. Эмпатия? Или имитация? Глеб посмотрел на сына с недоверием. Но кивнул. – Подуй.

Артем наклонился и подул на синяк. Серьезно. Старательно. – У кошки боли, у собаки боли, а у папы заживи, – прошептал он стишок, который, наверное, слышал от няни.

Глеб закрыл глаза. Я видела, как по его щеке скатилась слеза. Он прижал сына к себе. – Спасибо, Тёма. Прошло.

Я смотрела на них и понимала: это будет долго. Это будет трудно. Артем не станет нормальным за один день. Может, никогда не станет. Глеб будет просыпаться по ночам от кошмаров. Я буду вздрагивать от каждого звонка в дверь. Но мы живы. И мы вместе.

– Так, тигры, – я встала, вытирая глаза. – Марш умываться. А папа пока покажет мастер-класс по приготовлению яичницы.

Жизнь продолжалась. С запахом растворимого кофе и надеждой.

Звонок в дверь прозвучал в 14:00. Три коротких, один длинный. Условный сигнал.

Глеб, сидевший на полу и строивший с Мишей башню из кубиков (картина, в которую я до сих пор не могла поверить), мгновенно напрягся. Его рука метнулась к поясу джинсов, где раньше была кобура. Но там было пусто. – Это Север, – сказала я, подходя к глазку. – Он обещал приехать.

Я открыла дверь. На пороге стоял Захар. В своем неизменном тулупе, от которого пахло морозом и табаком. Рядом с ним – невысокий человек в дорогом пальто и очках в роговой оправе. В руках он держал кожаный портфель.

– Принимайте гостей, – прогудел Север, входя в квартиру и занимая собой, кажется, всё пространство прихожей.

Глеб встал. Миша спрятался за его ногу. Артем выглянул из детской, держа в загипсованной руке фломастер (он рисовал на гипсе черепа).

– Захар, – Глеб протянул руку.

– Живой, крестник, – Север сжал его ладонь так, что я услышала хруст суставов. – Повезло тебе. В рубашке родился. Точнее, в пробирке, но рубашка была качественная.

Глеб поморщился, но промолчал. Тема "пробирки"была открытой раной.

– Знакомься, – Север кивнул на человека в очках. – Аркадий Львович. Лучший стряпчий в городе. Он отмоет даже черта, если тот заплатит.

– Глеб Викторович, Алиса Андреевна, – юрист поклонился. – Честь имею. Ситуация… деликатная.

Мы прошли в гостиную. Квартира была маленькой, и присутствие четырех взрослых мужчин (считая Севера за двоих) создавало ощущение тесноты. Аркадий Львович сел на край дивана, открыл портфель. Достал стопку документов.

– Итак, – начал он, поправляя очки. – Официальная версия. Элеонора Павловна Арская погибла в результате несчастного случая. Возгорание проводки автомобиля в гараже. Пожар был локализован, но… спасти не удалось. Тело опознано по стоматологической карте.

Я почувствовала, как к горлу подкатила тошнота. "Несчастный случай". Я вспомнила Артема с зажигалкой. Его улыбку. Я посмотрела на мальчика. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и внимательно слушал. На его лице не было ни тени раскаяния.

– Следствие? – спросил Глеб.

– Закрыто за отсутствием состава преступления, – юрист улыбнулся одними губами. – Захар Петрович… убедил экспертов, что проводка в старых Porsche– вещь ненадежная.

– Дорого мне это встало, – хмыкнул Север. – Но для Витькиного сына не жалко.

– Теперь о главном, – юрист достал другую папку. Синюю. – Наследство. Глеб Викторович, вы – единственный наследник первой очереди.

Глеб покачал головой. – Я не наследник. Вы знаете про завещание отца. Про фонд.

– Знаем, – кивнул юрист. – Но это завещание… скажем так, не было официально зарегистрировано в реестре. Элеонора Павловна позаботилась об этом. Юридически его не существует.

– То есть я владею всем?

– Де-юре – да. Де-факто… – юрист замялся. – Империя Арских сейчас – это колосс на глиняных ногах. Акции падают на фоне новостей о гибели владелицы. Конкуренты уже делят шкуру. Если вы не вступите в права немедленно и не покажете силу… холдинг растащат за месяц.

Глеб встал. Подошел к окну. – Я не хочу этого, Аркадий. Я хотел свободы. Я хотел уйти.

– Уйти? – Север нахмурился. – Куда? В монастырь? Глеб, очнись. Ты не можешь просто встать и выйти. За тобой – тысячи людей. Заводы, стройки. Это ответственность. Витька строил это для тебя.

– Витька строил это для сына! А я – не его сын!

– Ты его сын! – рявкнул Север так, что стекла задрожали. – Потому что он тебя вырастил! Потому что он вложил в тебя душу, а не сперму! Ты думаешь, он не знал? Знал! И все равно любил! Так что не смей предавать его память своими соплями!

Тишина повисла в комнате. Глеб стоял спиной к нам. Его плечи опустились.

– Глеб, – я подошла к нему. – Север прав. Ты не можешь бросить все. Но ты можешь изменить все.

Он повернулся ко мне. – Изменить?

– Да. Ты теперь хозяин. Не Элеонора. Ты. Ты можешь закрыть "черные"схемы. Ты можешь уволить тех, кто воровал. Ты можешь направить деньги на то, что важно.

– На что?

– На помощь таким, как Артем, – я кивнула на мальчика. – На настоящую медицину. Не на эксперименты по созданию сверхлюдей, а на лечение тех, кого сломала природа или… родители.

Глеб посмотрел на Артема. Мальчик смотрел на него в ответ. В его глазах, обычно пустых, сейчас было что-то… ожидание? – Папа, – сказал он вдруг. – А я богатый?

– Ты? – Глеб удивился.

– Бабушка говорила, что я принц. А принцы богатые. У меня будет замок?

Глеб подошел к сыну. Присел перед ним. – Замка не будет, Тёма. Замки – это для сказок. Но у тебя будет дом. И врачи. Настоящие. Которые помогут тебе… убрать шум из головы.

– Шум? – Артем наклонил голову. – Ты слышишь шум?

– Я слышу, что тебе больно, – тихо сказал Глеб. – И я хочу это исправить.

Он выпрямился. Повернулся к юристу. – Я вступаю в права. Готовьте бумаги. Но с условием.

– Каким?

– Полный аудит. Я хочу знать каждый грязный цент, который прошел через счета матери. И я хочу ликвидировать "теневой отдел". Всех, кто занимался шантажом, слежкой, устранением… уволить. Без выходного пособия. А лучше – сдать полиции.

Юрист побледнел. – Глеб Викторович, это… опасно. Это люди системы.

– Я теперь система, – отрезал Глеб. – Делайте.

– И еще, – он посмотрел на меня. – Алиса. Она станет соучредителем. У нее будет блокирующий пакет акций.

– Что? – я опешила. – Глеб, я не…

– Ты – моя совесть, Алиса. Если я начну превращаться в дракона… ты меня остановишь. У тебя есть "Черная папка". И у тебя будут акции. Это гарантия.

Я смотрела на него и понимала: он делает это не для себя. Он делает это для нас. Он надевает корону, которая жжет голову, чтобы защитить свою семью.

– Хорошо, – сказала я. – Я согласна.

Юрист начал доставать бланки. Север довольно крякнул. – Вот это по-нашему. Витька бы гордился.

Внезапно Артем подошел к столу. Он взял ручку, которую юрист положил для подписи. – А мне? – спросил он.

– Что тебе? – не понял юрист.

– Где моя бумага? Я тоже хочу быть… системой.

Глеб улыбнулся. Грустно, но тепло. – Ты будешь, Артем. Но сначала тебе нужно выздороветь. Мы поедем в клинику. Не в ту, где была бабушка. В другую. В Израиль. Или в Штаты. Там есть специалисты по… твоему профилю.

– Я не хочу в клинику, – Артем нахмурился. – Я хочу быть с Мишей.

– Ты будешь с Мишей. Но позже. Сначала мы должны убедиться, что ты больше не захочешь… играть с огнем.

Артем посмотрел на свою загипсованную руку. – Огонь красивый, – прошептал он. – Но он кусается.

– Вот именно, – сказал Глеб. – Подписывайте, Аркадий Львович. Я принимаю империю.

Подписи были поставлены. Печати проставлены. Глеб Арский снова стал миллиардером. Но теперь это были не деньги Элеоноры. Это были его деньги. И его ответственность.

Когда гости ушли, мы остались одни. Вечер опустился на Москву синим покрывалом. Снег за окном перестал идти. Глеб сидел на диване, закрыв глаза. Он выглядел измотанным. Я подошла к нему, села рядом. Положила голову ему на плечо.

– Ты как? – спросила я.

– Как человек, который только что добровольно надел кандалы, – ответил он, не открывая глаз. – Но зато эти кандалы золотые. И ключ у тебя.

– Ключ у нас, – поправила я. – Глеб… что мы будем делать с Элеонорой? С памятью о ней?

– Мы похороним её. Тихо. Без помпы. И забудем. В доме не будет её портретов. Не будет её имени. Она останется только в архивах. И в наших кошмарах.

– А Артем? Ты правда отправишь его в клинику?

– Придется, Алиса. Я не могу рисковать Мишей. И тобой. Артем… он непредсказуем. Сегодня он спас нас, а завтра он решит, что "голоса"приказывают сжечь квартиру. Ему нужна помощь профессионалов. Круглосуточная.

Я знала, что он прав. Но сердце сжималось от жалости к этому маленькому, сломанному мальчику. – Мы будем навещать его?

– Каждый месяц. Я обещаю. Мы не бросим его. Он часть семьи. Просто… больная часть.

Мы сидели молча, слушая дыхание спящего Миши в соседней комнате. Артем тоже уснул. На ковре. Он так и не лег на кровать.

Вдруг телефон Глеба (тот, что оставил Север для связи) звякнул. Сообщение. Глеб открыл его. Прочитал. Его лицо изменилось.

– Что там? – спросила я.

– Сообщение от… неизвестного номера.

Он показал мне экран. Там была фотография. Фотография "Ковчега"– охотничьего домика в лесу. Снятая с дрона. Сверху. Домик был цел. А на снегу перед ним, вытоптанное ногами, было написано одно слово: "СПАСИБО".

– Кто это? – прошептала я.

– Не знаю, – Глеб нахмурился. – Пилот? Егерь? Или…

– Или кто-то, кто наблюдал за нами, – закончила я. – У нас есть ангел-хранитель?

– Или новый враг, который любит играть в загадки.

Глеб удалил сообщение. – Неважно. Мы справимся. Теперь у нас есть зубы.

Он обнял меня. – Идем спать, Алиса. Завтра будет долгий день. Первый день нашей новой эры.

Мы пошли в спальню. Но я знала: это не конец. Смерть Элеоноры была только началом. Империя не прощает слабости. А у нас теперь было слишком много слабых мест. Два сына. И любовь.

Но мы будем драться. До последнего патрона.

Дети наконец уснули. Миша вырубился сразу после ужина, утомленный эмоциями и непривычной обстановкой. Артем продержался дольше. Он сидел в углу дивана, листал старую энциклопедию о животных и время от времени поглядывал на нас с Глебом. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Он словно сканировал новую реальность, пытаясь найти в ней подвох. Но в конце концов и он сдался. Уснул прямо на ковре, положив голову на здоровую руку. Я укрыла его пледом.

Мы остались одни. В квартире было тихо. Только шум холодильника и шелест снега за окном. Глеб сидел на кухне, глядя в темное окно. Перед ним стояла чашка с остывшим кофе. Я вошла, прислонилась плечом к косяку. Он обернулся. В свете уличного фонаря его лицо казалось изможденным. Тени под глазами стали глубже, щетина гуще. Он выглядел на десять лет старше, чем вчера утром.

– Они спят? – спросил он тихо.

– Да. Оба.

Глеб потер лицо ладонями. – Я не знаю, что делать с Артемом, Алиса. Я подписал бумаги, я признал его… но я боюсь его. Я боюсь спать в одной квартире с ним. Вдруг он…

– Вдруг он найдет спички? – закончила я.

– Или нож. Или просто задушит Мишу подушкой, потому что ему станет "интересно".

Я подошла к нему, села на колени. Обняла его голову, прижав к себе. Его волосы пахли дымом и шампунем. – Мы справимся, Глеб. Мы найдем врачей. Север обещал помочь с клиникой в Израиле. Там лечат таких детей. Не лоботомией. Терапией.

– А если не поможет? Если он… дефектный? Как говорила мать.

– Он не дефектный. Он сломанный. А сломанное можно починить. Или научиться с этим жить.

Глеб обнял меня за талию. Уткнулся лицом в мой живот. – Ты невероятная. После всего, что я сделал… ты здесь. Ты кормишь моего безумного сына. Ты держишь меня, чтобы я не рассыпался. Почему?

– Потому что я дура, – я погладила его по голове. – И потому что я люблю тебя. Даже когда ты идиот.

Он поднял голову. Посмотрел мне в глаза. В его взгляде изменилось выражение. Ушла усталость. Появился голод. Тот самый, который я видела пять лет назад. Голод мужчины, который выжил и хочет подтверждения своей жизни.

– Алиса… – прошептал он.

Он потянул меня к себе. Я села к нему на колени, обхватив ногами за талию. Наши губы встретились. Это был не нежный поцелуй. Это был взрыв. Мы целовались так, словно хотели выпить дыхание друг друга. Словно хотели стереть вкус пепла и крови. Его руки сжались на моей спине, прижимая меня так сильно, что мне стало больно. Но эта боль была приятной. Она была настоящей.

Глеб встал, не отпуская меня. Подхватил под бедра. Я обняла его за шею. Он понес меня в ванную (единственное место в квартире, где был замок). Пнул дверь ногой. Щелкнул замком. Поставил меня на край раковины.

– Я хочу тебя, – прохрипел он, стягивая с меня футболку. – Я хочу забыть всё. Хочу чувствовать только тебя.

– Я здесь, – я помогала ему расстегивать рубашку. Пуговицы отлетали, стуча по кафелю. Плевать.

Мы занимались любовью как звери. Отчаянно. Громко (приходилось кусать губы, чтобы не разбудить детей). Это была не романтика. Это была терапия. Экзорцизм. Мы изгоняли призраков Элеоноры, Инги, прошлого. Его кожа была горячей. Его шрамы – шершавыми под моими пальцами. Я царапала его спину, он кусал мою шею. Мы были живы. Мы выжили.

Потом, когда мы стояли под душем, обнявшись, и вода смывала с нас пот, Глеб сказал: – Я построю новый дом. Не крепость. Просто дом. С большими окнами. Без заборов.

– И собаку, – сказала я, уткнувшись ему в плечо. – Артем хотел собаку.

– Алабая? – усмехнулся Глеб.

– Лабрадора. Они добрые.

Мы вышли из ванной, завернувшись в полотенца. В квартире было тихо. Я заглянула в детскую. Дети спали. Все было хорошо.

Но когда мы легли на диван (теперь уже вдвоем, тесно, но тепло), Глеб вдруг напрягся. – Ты слышала?

– Что?

– Звук. Как будто… щелчок затвора.

Я прислушалась. Тишина. – Тебе показалось. Нервы.

– Нет. Я знаю этот звук.

Он встал. Тихо, как тень. Взял со стула "Глок", который мы забрали у охранника (он так и лежал в кармане его джинсов). Подошел к окну. Отодвинул штору на миллиметр.

На улице, под фонарем, стояла машина. Черный седан. Тонированный. Обычная машина. В Москве таких тысячи. Но Глеб смотрел на неё, не отрываясь.

– Что там? – спросила я шепотом.

– "Ауди". Номера… "три семерки".

– И что?

– Это машина… Влада.

– Влада? Кто такой Влад?

Глеб обернулся ко мне. Его лицо снова стало жестким. – Влад – это мой бывший партнер. Тот самый, которого Элеонора "съела"три года назад. Отобрала бизнес, пустила по миру. Он клялся убить нас всех.

– Но Элеонора мертва.

– Для Влада "Арские"– это бренд. Я – Арский. Ты – Арская (почти). Дети – Арские. Он не успокоится, пока не вырежет род под корень.

Машина мигнула фарами. Один раз. Это был сигнал. "Я вас вижу".

– Он знает, что мы здесь, – сказал Глеб. – Север не смог закрыть все щели. Информация утекла.

– Что нам делать? – я почувствовала, как страх снова сжимает горло.

– Бежать? Нет. Мы больше не будем бегать.

Глеб проверил патрон в патроннике. – Мы приняли бой с матерью. Примем бой и с ним. Но теперь… теперь у меня есть ты. И папка.

Он посмотрел на "Черную папку", лежащую на столе. – Влад был в доле с отцом. Если в папке есть компромат на него… мы можем торговаться.

– А если нет?

– Тогда будем стрелять.

Он положил пистолет под подушку. Лег рядом со мной. Обнял. – Спи, Алиса. Я подежурю.

Я закрыла глаза. Но сон не шел. Я думала о черной машине под окном. О Владе, которого я никогда не видела, но который уже стал частью нашей жизни. Война не закончилась. Мы просто перешли на новый уровень. "Золотая клетка"рухнула. Но джунгли остались.