Читать книгу Закон Каина - - Страница 14

Рассвет застал Борка уже на ногах. Не по трубе горна – его больше не будили общие команды. Его будил холод, пробиравшийся сквозь щели сарая для инвентаря, и тупая, ноющая боль в неправильно сросшейся руке. Он сидел на своем тюфяке из грязной соломы, уставясь в серый пол перед своими босыми ногами. Одеяла у него не было – только тот самый плащ, в который когда-то завернули тело девушки с поляны. Он не мог заставить себя выбросить его, но и надеть – тоже. Плащ лежал свернутым в углу, как обвинение.

Дверь скрипнула. Вошел дежурный сержант – не его бывший командир, а другой, угрюмый мужчина с вечно недовольным лицом. Он бросил на пол возле Борка краюху черного хлеба и кружку с мутной водой.

– На могилы. Глубже, – бросил он, даже не глядя, и вышел, хлопнув дверью.

Борк медленно, как автомат, поднял хлеб, откусил. На вкус он был как зола. Он запил водой, встал и начал одеваться. Его прежняя форма, с нашивками, лежала там же, в углу. Он носил теперь рваные штаны и грубую холщовую рубаху, какие выдавали военнопленным. Разницы не было.

На улице лагеря уже кипела жизнь. Солдаты строились на утреннюю поверку, шутили, чистили оружие. Когда Борк вышел из сарая, несколько человек, стоявших неподалеку, замолчали и отвернулись. Не со злостью. С неловкостью. С ним теперь было неудобно. Он был ходячим напоминанием об ошибке, о крови, о том, что даже у «своих» может сорваться крыша. Его избегали, как прокаженного.

Он прошел к складу, взял свою лопату – ту самую, что воткнута была у могилы девушки. Деревянная рукоять уже была протерта до гладкости в месте хвата его ладоней.

Первая могила была для своих. Солдат, умерший ночью в лазарете от заражения крови. Борк не знал его имени. Он начал копать на краю березовой рощи, где уже рядами уходили в землю свежие холмики. Земля после дождей была тяжелой, вязкой. Каждый ком он отбрасывал с тихим кряхтением. Работа была монотонной, почти медитативной. В ней не нужно было думать. Только копать. Глубже. Прямее.

Когда яма стала ему по грудь, к месту похорон подошли несколько человек. Капрал и двое солдат несли тело, завернутое в серый брезент. Они молча опустили его на край, увидели Борка, переглянулись.

– Борк, – кивнул капрал, сухо. Не «наш Борк». Просто Борк. Безличное обращение к инструменту.

Борк молча кивнул в ответ, выбрался из ямы и помог им аккуратно опустить тело на дно. Когда они ушли, он остался один. Он должен был закопать. Но сначала он стоял, глядя на бесформенный сверток в яме. Там лежал человек. Возможно, тот самый, с кем он делил пайку неделю назад. Возможно, кто-то, кому он когда-то спас жизнь в стычке. Теперь он был просто телом, которое нужно спрятать, чтобы не распространяло запах.

Он взял лопату и начал закидывать землю. Сначала она глухо стучала о брезент, потом звук стал мягче, приглушеннее. И вот уже на месте ямы рос холмик, ничем не отличающийся от других.

– Следующая, – сказал у него за спиной тот же сержант. – Для них. За лагерем, у оврага.

«Они» – это пленные солдаты Каина, умершие от ран. Их не хоронили на своем кладбище. Их сбрасывали в общую яму на отшибе.

Борк покорно пошел за сержантом. Место у оврага было пустынным, унылым. Там уже лежала груда из пяти тел, сброшенных как дрова. От них исходил сладковатый, тошнотворный запал. Борка вырвало. Сухим, болезненным спазмом, потому что в желудке почти не было пищи.

– Копай рядом, – приказал сержант и отошел покурить в сторонке.

Борк начал копать. Земля здесь была каменистой. Лопата звякала. Он копал медленнее, его поврежденная рука ныла. Вдруг лезвие со звоном ударилось о что-то металлическое. Он отбросил землю. В яме лежал проржавевший солдатский котелок, а рядом – маленькая, истлевшая деревянная фигурка лошадки, детская игрушка. Кто-то здесь уже был похоронен давно. Может, после прошлой войны. Может, просто бродяга.

Борк остановился, опершись на лопату. Он смотрел на игрушку, и в его голове, словно прорвав плотину, хлынули образы. Не девушка с поляны. Другое. Его собственная деревня. Он, маленький, лет семи, вырезает такую же лошадку из обломка сосновой коры для младшей сестренки. Она смеется, тянет к ней ручонки. Солнце. Запах хлеба из печи. Отец, еще живой и сильный, хлопает его по плечу: «Молодец, сынок. Защитник, кормилец».

Защитник.

Он посмотрел на свои руки, покрытые мозолями и грязью. На лопату – орудие могильщика. На груду чужих тел, которые ему предстояло закопать как мусор.

Что он защитил? Кого накормил?

Из его горла вырвался звук, похожий на сдавленный стон. Сержант нахмурился, сделал шаг к нему.

– Чего встал? Кончай дело.

Борк не двинулся с места. Он смотрел на игрушку. И вдруг понял. Он уже в могиле. Он сам ее себе и копает, с того самого момента, как нарушил строй. Каждый день – новый слой земли на его живом теле. Он хоронил себя, хороня других.

– Я… не могу, – прохрипел он. Это были первые слова, которые он произнес за несколько дней.

– Что? – сержант бросил окурок, подошел ближе. – Повтори.

– Не могу их… так, – Борк махнул лопатой в сторону груды. – Как падаль.

Сержант смерил его взглядом, полным презрительного недоумения.

– А как, по-твоему? С почестями? Они враги, Борк. Ты, кстати, тоже теперь никто. Так что копай, пока не заставили. Или хочешь к ним в яму? Место найдется.

Борк посмотрел на сержанта, потом на тела, потом снова на игрушку в земле. Что-то в нем, огромное и тяжелое, надломилось. Не ярость. Не протест. Смирение. Полное, абсолютное.

Он молча кивнул, снова вонзил лопату в землю. Он копал. Ровно, методично, как хорошая, исправная машина. Он выкопал яму, сбросил туда тела одного за другим. Не глядя на лица. Потом закопал. Утрамбовал землю ногами.

Когда все было кончено, сержант, проверяя, пихнул ногой в свежий холм.

– Нормально. Теперь иди к ручью, вымой инструмент. И себя заодно. Воняешь смертью.

Борк пошел к ручью. На берегу он опустил лопату в воду, смывая с лезвия липкую глину. Потом умыл лицо. Вода была ледяной. Он смотрел на свое отражение в темной воде, на искаженное, обросшее щетиной лицо с пустыми глазами. Он не узнавал себя.

Он поднял взгляд и увидел на другом берегу другого могильщика. Тоже в рваной одежде. Пленный Каина, который хоронил своих, убитых в стычке. Тот тоже мыл лопату. Их взгляды встретились через ручей. Ни ненависти, ни сочувствия. Только одна и та же усталая, животная покорность в глазах. Два биологических организма, выполняющих одну и ту же функцию по утилизации отходов войны.

Борк отвернулся, взвалил чистую лопату на плечо и побрел обратно в лагерь, к своему сараю. К своему хлебу и воде. К своей яме, которую он будет копать завтра, и послезавтра, и до конца своих дней.

Он был больше не солдатом. Он был элементом ландшафта. Частью цикла: жизнь – смерть – яма. И в этой простоте была своя, страшная, нечеловеческая правда. Та самая правда, которую он, пытаясь быть героем, не смог вынести. А теперь стал ее неотъемлемой частью.