Читать книгу Закон Каина - - Страница 8

Вечер в Белой Башне накануне выступления был тихим и тягучим, как застывший мед. Шум дневной подготовки стих, остались лишь редкие шаги часовых на стенах да треск догорающих поленьев в камине капитанских покоев.

Элиас стоял перед портретом отца. Не парадным, в латах и с орденами, а тем, что висел здесь всегда, в этой самой комнате, где вырос. На нем Орен Валтан был изображен в простом полевом мундире, слегка помятом, с усталой, но доброй улыбкой в складках у глаз. Он сидел на камне у костра, а за его спиной угадывались горы и вечернее небо. Художник поймал не героя, а человека. Именно этого человека Элиас помнил настоящим.

Он не был героем в обычном смысле. Орен Валтан был капитаном пограничной заставы, честным служакой, верным присяге и Кодексу. Он верил в Империю, в закон, в то, что долг, исполненный добросовестно, рано или поздно будет вознагражден справедливостью системы. Он научил этому сына. И умер от этой веры.

Элиас закрыл глаза, позволив памяти нахлынуть. Не славной смерти в бою, о которой он говорил солдатам. А долгого, унизительного угасания.

Вернувшись с той самой засады в ущелье, где погибла большая часть его отряда, Орен был сломан. Не только телом – стрела повредила легкое, оставив его с вечным хриплым кашлем. Он был сломан духом. Система, которой он служил, обернулась к нему безразличным, каменным лицом. Ранение признали «не связанным с прямым выполнением боевой задачи» – формально, он попал в засаду по своей неосторожности. Пенсию сократили до жалких грошей. На просьбы о помощи в лечении приходили отписки с гербовой печатью. Старые сослуживцы, сделавшие карьеру в тылу, отворачивались. Милостыню? Подачка? Отец, сжав челюсти, отказывался.

Элиас, тогда пятнадцатилетний паж при гарнизоне, видел, как гордый, прямой человек медленно сгибается под грузом нищеты и забвения. Видел, как тот самый Кодекс, красиво выгравированный на стене в зале, в жизни служил лишь ширмой для цинизма и равнодушия. Отец угасал два года. В последние дни он уже не вставал, только смотрел в окно на тренировочный плац, где маршировали новые солдаты. Однажды он позвал Элиаса.

– Сын… – его голос был шепотом, прорывающимся сквозь хрипы. – Они… они украли у меня все. Честь… здоровье… будущее. Не дай украть у тебя. – Он схватил руку Элиаса ледяными пальцами. – Но не мсти. Месть… она съедает душу. Будь… лучше. Будь тем, чем должна быть система. Честной. Справедливой. Не на словах. В деле. Пусть твоя безупречность будет… упреком им всем. Молчаливым. Живым упреком.

Он умер той же ночью. Элиас стоял у его кровати, сжав кулаки, и клялся не плакать. Он клялся не стать мстителем. Он клялся стать исправленной ошибкой. Живым памятником не тому, чем система была, а тому, чем она должна была быть. Его безупречность, его фанатичная преданность Кодексу – это был не наивный идеализм. Это был сознательный, выстраданный вызов. Брошенный не Каину – тот был лишь следствием, гнойником на теле той же прогнившей системы. Его вызов был брошен миру, который убил его отца не мечом, а равнодушием.

Он открыл глаза. На столе рядом с портретом лежал тот самый щит отца. Не парадный, а боевой, со следами ударов, с вмятиной от алебарды, которую Орен принял на себя, прикрывая отступающих раненых. Элиас взял его. Он был тяжелым. Не физически – морально. В этой тяжести был груз обещания, данного умирающему. Груз ответственности за идеал, который никто, кроме него, уже, кажется, не разделял.

Завтра он поведет этих людей на войну. Не за империю, которая забыла своих героев. Не за лордов, которые предадут его при первой возможности. Он поведет их за призрак. За тень справедливости, которая когда-то, возможно, существовала, а может, и нет. Он будет играть роль безупречного рыцаря в спектакле, где все остальные актеры давно забыли свои роли. И, возможно, погибнет, как и отец, непонятый и преданный.

Но в этом и был смысл. Не в победе. В самом факте существования такой фигуры, как он. В попытке быть щитом – не для системы, а от системы, для тех, кого она должна была защищать, но бросала на произвол судьбы.

Он повесил щит на специальный крюк у кровати, где тот висел всегда. Не как реликвию. Как соучастника. Как молчаливого свидетеля его клятвы.

– Я постараюсь, отец, – тихо сказал он пустой комнате. – Я буду лучше. Даже если это никому не нужно. Даже если это погубит меня. Потому что если и я сломаюсь… тогда твоя смерть, и смерть твоих людей, и вся эта ложь под названием «честь» – все это действительно не будет значить ровным счетом ничего.

Он погасил свечу. В темноте силуэт щита на стене был похож на надгробный камень. Камень, под который он сам лег заживо, приняв на себя тяжесть идеала. Он был не героем, отправляющимся на подвиг. Он был живым памятником, идущим на войну, чтобы доказать, что понятия, высеченные на его стене, еще могут быть чем-то большим, чем просто красивыми словами для трусов и циников.

Это был его крест. И он решил нести его до конца, зная, что этот конец, скорее всего, будет тихим, одиноким и бессмысленным для всех, кроме него самого.