Читать книгу Закон Каина - - Страница 4

За десять лет до того, как дым над Мрачными Вратами застлал горизонт, в деревне Подгорье, что у самых шахт Валерьев, стояла не беда, а обыденность. Голод был не событием, а временем года, следующим за "голодом" предыдущим.

Яррику было четырнадцать. Он помнил отца не по лицу – по спине. Согнутой в три погибели, исчезающей в черной пасти штольни на рассвете и появляющейся из нее затемно, такого же черного, кроме белков глаз, которые казались неестественно яркими в этой тьме. Отец не говорил. Он кашлял. Глухой, влажный кашель, который не прекращался даже во сне.

А еще Яррик помнил долг. Не абстрактный. Конкретный. Мешок зерна, взятый у старосты под расписку два года назад, когда сестра Агна болела и нужны были деньги на травницу. Мешок вернули, но проценты на проценты наросли, как плесень на старой корке. И вот в тот день пришел староста, не один, а с двумя помощниками – такими же бедно одетыми, но с дубинками и важностью во взгляде.

– Пора, Генн, – сказал староста отцу, не глядя на него, осматривая их хижину: глиняный пол, стол на козлах, дырявое корыто. – Либо зерно с нового урожая. Три меры. Либо… корова.

Мать заплакала тихо, отвернувшись к печке, где варилась пустая баланда из лебеды. Корова, Ночка, была не скотом. Она была членом семьи, кормилицей, чье скупое молоко и поддерживало их. Без нее – конец.

Отец молчал, смотря в землю у своих ног. Его кашель прорвался коротким спазмом.

– Урожай… дожди сбили, – прохрипел он. – Не набрали.

– Не мои проблемы, – пожал плечами староста. – Приказ баронского управляющего – долги выбивать. Не можешь зерном – имуществом. Решай.

Яррик стоял у порога, сжимая кулаки. Он чувствовал, как ненависть, горячая и густая, как деготь, поднимается у него в горле. Он ненавидел этого сытого старосту. Ненавидел управляющего, которого никогда не видел. Ненавидел барона Валерья, чей портрет висел в конторе и чьи охотничьи угодья были огорожены забором из sharpened кольев.

– Я… я буду отрабатывать, – выдохнул отец. – В шахте. Сверх смены.

– Твоя смена едва свою норму выдает, Генн, – усмехнулся староста. – Тебя держат из милости. Нет. Решение просто. Уводите, ребята.

Помощники шагнули к хлеву. Мать вскрикнула и бросилась им наперерез. Один из помощников, парень лет двадцати с тупым, жестоким лицом, грубо оттолкнул ее. Она упала, ударившись головой о косяк.

И тогда в Яррике что-то сорвалось. Он не думал. Он видел только спину того парня, наклонившегося, чтобы развязать веревку. Яррик схватил со стола единственный тяжелый предмет – чугунную кружку – и со всей дури бросился на него.

Удар пришелся по спине, глухой, несильный. Парень выпрямился, обернулся. В его глазах не было даже злости. Было раздражение, как от назойливой мухи. Он размахнулся и ударил Яррика backhand'ом по лицу. Мир на секунду погас, наполнился звоном и болью. Яррик рухнул.

– И этого придурка прихватить, – сказал староста, глядя на отца. – На лесоповал. Пусть отрабатывает за отца. Год. Или корову забираем сейчас.

Отец смотрел на лежащего сына, на плачущую жену, на свою согнутую, бесполезную спину. В его глазах было не отчаяние. Была пустота полного поражения. Он кивнул.

Яррика подняли, скрутили руки. Ночку вывели из хлева. Она мычала, пугаясь, упиралась. Мать сидела на земле, обняв колени, и качалась из стороны в сторону, беззвучно шевеля губами.

Год на лесоповале был не адом. Адом было бы хоть какое-то разнообразие. Это был монотонный, каторжный труд: холод на рассвете, комары у болота, скрип пилы, врезающейся в сырую сосновую древесину, крики надсмотрщиков, похлебка из гнилой рыбы и плесневелой муки. Здесь Яррик научился ненавидеть системно. Не отдельных людей. Систему. Тот невидимый порядок, по которому такие, как он и его отец, были расходным материалом, дровами для печки чужого благополучия. Надсмотрщик, бывший солдат Валерьев, любил повторять: «Знай свое место, щенок. Ты родился таскать – вот и таскай. А рожденные править – правят. Так устроен мир».

Яррик верил ему. Пока не услышал слухи.

Слухи принесли новые заключенные – бродяги, мелкие воришки. Они шептались у костра о каком-то командире на западе. Не бароне. Не лорде по крови. О бывшем наемнике, который поднял знамя против самих Валерьев. Который говорил, что место человека должно определяться не рождением, а силой и умением. Который ломал цепи.

Для Яррика это были не политические лозунги. Это была физическая, почти осязаемая правда. «Сила и умение» против «рождения». Его отец был сильным, пока не сломала шахта. Он, Яррик, был умелым – научился валить дерево быстрее многих. Но их место было на дне. Потому что родились они не в тот живот.

Когда его год закончился, он вернулся в Подгорье. Отца не было – он умер от чахотки за два месяца до того. Мать стала тенью. Сестра Агна, теперь подросток, смотрела на мир тем же пустым, выученным страхом.

Именно тогда через деревню прошел первый отряд. Не Каина еще, а каких-то вольных стрелков, уже носивших на нашивке стилизованный сломанный замок. Они не грабили. Они купили у местных еду, заплатив медью, и говорили с людьми. И один из них, седой ветеран с лицом, как изрубленный топором дуб, сказал на сходке:

– Старый мир сгнил. Он держится на том, что такие, как вы, боятся поднять голову. На том, что вы верите, что должны таскать их дрова. А они – править. Но право дается не кровью. Право берется. Тот, кто сильнее и умнее, тот и должен править. И мы идем это доказать.

Яррик слушал, стоя на окраине, и чувствовал, как в его груди закипает не знакомая ярость, а холодное, кристальное понимание. Это был закон. Новый закон. Не «знай свое место», а «займи свое место, если сможешь». В этом была ужасающая, освобождающая честность.

Он подошел к ветерану после сходки.

– Я хочу с вами.

Тот окинул его оценивающим взглядом – худого, но жилистого парня со шрамом от удара на скуле и глазами, в которых уже не было детства.

– Умеешь что?

– Рубить. Слушаться. Ненавидеть по делу.

Ветеран, которого позже Яррик узнает как Рока, хмыкнул.

– Ненависть – плохое топливо. Оно быстро сгорает. Нужна дисциплина. Понимание цели. Сможешь?

– Научусь, – сказал Яррик.

Он ушел из деревни на рассвете, не оглядываясь. Он не шел мстить конкретно старосте или управляющему. Он шел ломать сам принцип, который их породил. Систему, в которой его отец был обязан умереть в черной дыре, его мать – сломаться, а он сам – стать рабом за долг в три меры зерна.

Когда он впервые увидел Каина – невысокого, молчаливого человека с глазами цвета старой стали – он не увидел в нем спасителя или героя. Он увидел орудие. Молот, который нужен был, чтобы разбить прогнивший насквозь мир. И Яррик был готов стать частью этого молота. Не из любви. Из холодного расчета. Расчета, который говорил: чтобы больше никогда не стоять на коленях перед сытым старостой, пока уводят твою корову, нужно стать сильнее всех. И новый порядок, порядок силы и права сильного, давал ему этот шанс.

Его корни были не в высоких идеалах. Они были в грязи, в долге, в унижении и в трупе отца, вынесенном из шахты. И из этой грязи проросла не любовь к справедливости, а железная, беспощадная вера в один простой закон: тот, кто сильнее, прав. А чтобы быть правым, нужно быть сильным. Все остальное – сказки для слабых, которые еще не поняли, как устроен мир.