Читать книгу Закон Каина - - Страница 3

Дым от горящего форта на горизонте стелился низко, цепляясь за верхушки сосен, будто не желая отпускать эту землю. Он нес с собой запах – едкую смесь гари, влажной золы и чего-то сладковато-приторного, от чего сводило желудок.

Деревня Узкая Переправа лежала в пяти лигах к востоку от Мрачных Врат. Обычно тихое, сонное место, где главным событием дня был перегон овечьего стада через одноименный брод, теперь оно кишело, как растревоженный муравейник. Повозки, телеги, запряженные тощей скотиной и просто люди – десятки, сотни людей – заполнили единственную улицу, площадь перед старой часовенкой и каждый свободный клочок земли между покосившимися домами.

Здесь не было паники. Была гнетущая, молчаливая подавленность. Люди сидели на узлах, прижав к себе детей, и смотрели в одну точку – на темный столб дыма на западе. Их лица были пусты. Шок еще не сменился страхом, страх – гневом, гнев – отчаянием. Они просто были. Как мешки с костями, выпотрошенные событием, масштаб которого не могли вместить.

Лира толкла в ступе сушеный окопник, механически двигая пестиком. Звук сливался с гулом голосов снаружи, плачем ребенка и отдаленным ржанием лошади. Ее небольшая хижина на отшибе деревни, обычно пахнущая травами и сушеными яблоками, теперь пропахла чужим потом, страхом и кровью.

На узкой койке за занавеской из грубого полотна лежал мужчина. Не старый. Его мундир, некогда синий, был разрезан ножницами Лир по всей длине, чтобы добраться до раны. Удар алебардой пришелся по касательной, но и этого хватило, чтобы раскроить плечо и ребра. Он дышал хрипло и поверхностно, в полузабытьи.

– Не двигайся, – тихо сказала Лира, хотя была почти уверена, что он не слышит. – Почти закончила.

Она была худой, лет тридцати, с лицом, которое сложно было назвать красивым, но которое запоминалось – острый подбородок, прямой нос, густые темные брови и очень светлые, серые, как пепел, глаза. В них была усталость, которой хватило бы на три жизни. Руки, ловкие и длиннопалые, продолжали работу: приготовила пасту из трав и свиного жира, аккуратно наложила на воспаленные края раны, сменила пропитанную кровью тряпицу на свежую.

Дверь скрипнула. На пороге стояла девочка лет семи, Амка, дочь плотника. В руках она сжимала смятый клочок бумаги.

– Тетя Лира, мама говорит… у нас больше нет соли. И бинтов. И мама плачет.

– Скажи маме, что бинты можно кипятить, а соль… соль найдем, – ответила Лира, не оборачиваясь. Ее голос был низким, ровным, как поверхность глубокого пруда. – Что у тебя в руках?

Девочка неуверенно шагнула внутрь, озираясь на занавешенную койку.

– Я рисовала. Наш дом. И форт.

Лира наконец обернулась, вытерла руки о фартук. Она взяла рисунок. Углем на обороте какой-то торговой расписки было неловко, но старательно выведено: кривая крыша, труба, а за ним – угловатая громадина с башнями. Над самой высокой башней девочка нарисовала клубы дыма. А на стене форта – крошечные фигурки человечков, падающие вниз. И знамя. Черный треугольник со зигзагообразным разрывом посередине.

– Это они? – тихо спросила Лира, указывая на фигурки.

Амка кивнула, не поднимая глаз.

– Папа говорил… что их сбросили. С самого верха. Что теперь там новый хозяин. Черный вождь.

«Черный вождь». Лира сжала губы. Так оно и пойдет. Из уст в уста, обрастая леденящими душу подробностями. Она уже слышала десяток версий: о том, как новых хозяев вел сам Повелитель Теней, как они едят сердца пленных, как их не берут стрелы. Страху всегда нужно лицо. Имя. Теперь у страха этих земель было и то, и другое: Лорд Каин.

– Он злой? – спросила Амка, наконец подняв на нее свои огромные, испуганные глаза.

Вопрос ребенка, на который нет взрослого ответа. Лира положила рисунок на стол.

– Он… принес много боли, – сказала она осторожно. – А когда человек причиняет боль другим, с ним что-то не так. Иди, помоги маме кипятить воду.

Когда девочка убежала, Лира вздохнула и подошла к небольшому оконцу. На улице толпа колыхнулась – притащили новую повозку с ранеными. Это были уже не солдаты. Мужчина с обожженными руками, женщина, прижимающая к груди неестественно вывернутую руку ребенка. Мирные. Те, кто был в форте по делам, кто жил в нижнем посаде. Эхо падения докатилось и до них.

«Сострадание – роскошь строителей, а не завоевателей». Этой фразы она, конечно, не слышала. Но ее смысл, высеченный в камне жестокости, она понимала на уровне инстинкта. Завоеватели приносят огонь и сталь. Строители подбирают осколки и лечат ожоги. И ее место было здесь, среди осколков.

К ней вошел старый Мирон, бывший угольщик, теперь выполнявший роль старосты в этом хаосе.

– Лира… еще трое. У парня… нога. Ее, пожалуй, не собрать.

– Приносите сюда, – сказала она, уже расчищая место у печи. – И найдите мне крепкий алкоголь. Самый крепкий. И нож. Острый.

Ее тон не оставлял места для дискуссий. Мирон кивнул и заторопился обратно.

На койке раненый солдат застонал. Лира подошла, смочила тряпку в чаше с водой и протерла его лоб.

– Ты в Узкой Переправе, – сказала она тихо, четко. – Форт пал. Твоего командира больше нет. Но ты жив. Держись за это.

Мужчина что-то пробормотал сквозь лихорадку. Возможно, имя. Возможно, молитву.

Лира смотрела на его лицо, испачканное сажей и кровью. Солдат павшего дома. Вчера – часть машины, которая, возможно, давила таких же, как она. Сегодня – просто кусок страдающей плоти на ее койке. Где здесь добро? Где зло? В ее мире, пахнущем кровью и ромашкой, эти категории рассыпались в прах. Оставалась только боль, которую нужно было остановить, и жизнь, которую нужно было удержать. Даже если это была жизнь того, кто в другом мире был бы ее врагом.

Снаружи поднялся крик, затем плач. Привезли еще кого-то. Или нашли кого-то в лесу.

Лира закатала рукава, снова окунула руки в таз с розоватой водой. Она была всего лишь эхом. Тихим, упрямым, человеческим эхом в грохоте падающих крепостей и сменяющихся знамен. Но именно эхо, как она знала, живет дольше всего. Оно остается, когда сам звук уже давно умолк.

А на столе, под чашкой с травами, лежал детский рисунок. Черный вождь на черной башне. И крошечные, бессильные фигурки, летящие в бездну. Первый миф о новом времени. Истинный в своей ужасающей простоте.