Читать книгу Сквозь завесу жизней. Книга перерождений: Истории, которые лечат душу - - Страница 10

Это были тяжелые времена. Середина XIX века. Крымская война. Это была не просто драма армий, тактик и солдат – это была агония человечности, растянутая на долгие месяцы. В те дни слова «лучше бы меня убили» были не фигурой речи, а единственной молитвой, вырывавшейся из пересохших губ. Они были криком души, видевшей, что ждет ее впереди – не быстрая смерть в пылу атаки, а медленное, мучительное сползание в небытие от гангрены, тифа или холеры.

Цифры, холодные и бездушные, говорят красноречивее любых слов. На поле боя пало 23 тысячи солдат союзников и 47 тысяч русских. Но настоящая бездна открывалась за порогом лазаретов. От ран и болезней умерло 24 и 120 тысяч в армиях союзников, и ошеломляющие 40 и 208 тысяч – в русской. Война убивала не свинцом, а гнилостью. Она забирала жизни вчетверо эффективнее в этих адских местах, носивших гордое название «госпитали».

Именно здесь, в дыму горящего Севастополя, зародился феномен, изменивший все. Женщины. Их место было в гостиных, у роялей, в светских беседах. Но не здесь. Не в этом аду. Их появление у постели умирающих было нонсенсом, вызовом, тихой революцией милосердия.

Меня зовут Флоренс. Мое имя теперь – приглушенный стон, шепот утешения, последнее, что слышит солдат, зажимая его окровавленную руку. Я вытаскиваю их с поля, где земля рвана на куски, и приношу сюда, в главный госпиталь.

А госпиталь… это не здание, а преддверие ада, воплощенное в камне и дереве. Воздух густой, тяжелый, пропитанный сладковатым запахом гниющей плоти, хлорки и пота. Он въедается в одежду, в кожу, в самые легкие, и его уже не выветрить. Постоянный хор стонов, бреда, тихих молитв и отрывистых команд врачей – саундтрек к этому безумию. Повсюду – тела. На койках, на соломе прямо на полу, в коридорах. Тела без рук, без ног, с вывернутыми внутрь животами, с пустыми глазницами. Кровь. Ее вездесущность становится нормой; она застывает коричневыми лужами на полу, алыми разводами на моем переднике, ржавыми пятнами под ногтями.

Я была чувственной. Я была эмпатичной. Каждую боль я пропускала через свое сердце, как через сито, оставляя в нем осколки чужих страданий. Я за всех переживала так, что сердце разрывалось в клочья, но каждый раз снова слеплялось воедино – силой одного ласкового слова, одной благодарной слезы в потухшем глазу. «Сестрица, родная…» – этот шепот был моим топливом, моей религией. Я пыталась помочь каждому, кто попадал к нам в госпиталь: кому – перевязать рану, кому – подать воды, кому – просто сесть рядом и держать за руку, пока его не заберет вечный сон. Я верила, что мое маленькое милосердие – это капля, способная растопить лед отчаяния.

Но однажды ад снаружи внезапно ворвался и к нам в гости.

Раздался оглушительный рев, от которого задрожали стены и посыпалась штукатурка. Свист, превращающийся в вой. И потом – удар. Грохот, от которого звенит в ушах и подкашиваются ноги. Снаряд. Он влетел прямо в наше убежище, в нашу последнюю крепость.

В хаосе взрыва, в облаке пыли и щепок, я увидела, как огромная потолочная балка, с треском ломаясь, понеслась вниз. Прямо на меня. Мир замедлился. Я не успела отскочить, не успела вскрикнуть. Глухой, костоломный удар обрушил меня на окровавленные половые доски. Невыносимая боль в ногах и спине, тяжесть, пригвоздившая к земле, и оглушительная тишина в голове, в которую тут же ворвались отдаленные, будто из-под толщи воды, крики.

Я лежала, придавленная этим деревом, этим бременем войны. И в эту секунду физической агонии, глядя в запыленное перекрытие, я не думала о спасении. Во мне родилось нечто страшнее боли. Чувство вины. Острое, всепоглощающее, обжигающее, как каленое железо. Оно пронзило меня, крича: «Теперь ты не сможешь помочь! Никому! Ты лежишь здесь, как бесполезный груз, пока они умирают! Вся твоя работа, вся твоя вера – все это было напрасно!» Оно дополнилось чувством абсолютной, тотальной безысходности. Все, что я делала – все эти бессонные ночи, все перевязки, все утешения – оказалось бесполезным, оказалось напрасно. Я не смогла доделать даже этого. Я не смогла быть их ангелом до конца.

И в этот миг, под тяжестью балки, в пыли и собственной крови, среди нарастающих криков, до которых мне не было дела, мое сердце закрылось. Не просто сжалось от боли. Оно окаменело, превратилось в крепость, которую больше никогда не откроют. Прошлое воплощение моей души, полное сострадания и веры, было раздавлено заживо – не столько балкой, сколько тем ложным, чудовищным чувством вины, что я не смогла стать спасением для всех.

Иногда самое тяжелое ранение – невидимо. И самое прочное тюремное заключение – то, которое мы создаем для собственного сердца. Флоренс выжила, но та, которая верила в силу милосердия, – умерла. Она взяла на себя вину за жестокость войны, которую была не в силах остановить, и за собственную человеческую уязвимость. Ее сердце закрылось, навсегда похоронив под обломками ложной вины ту, что когда-то думала, что одной каплей сострадания можно изменить кровавый океан войны.

Прошлое воплощение ее души, воплощение сострадания, навсегда осталось под завалами того госпиталя, закрыв ее сердце для новой жизни.

А что вы думаете? Может ли одна неудача, одно горькое разочарование, навсегда похоронить в нас того, кем мы когда-то были? Или где-то в глубине, под слоями боли, тот светлый человек все еще ждет своего часа?