Читать книгу Сквозь завесу жизней. Книга перерождений: Истории, которые лечат душу - - Страница 4

Афины, V век до нашей эры. Век Перикла, век философии и великих трагедий, запечатанных на свитках, и малых трагедий, что разыгрывались на залитых солнцем площадях. Воздух здесь был пропитан не только запахом моря и оливок, но и сладковатым, тревожным духом состязательности – будь то спор на стадионе или в Народном собрании. Но существовала и иная форма состязания – между палачом и толпой, где ставкой был не лавровый венок, а последний вздох приговоренного.

Его звали Иерон. Он был молодым ликтором, палачом, который приводил в исполнение приговор о смертной казни или телесном наказании, чья власть была столь же сладка, сколь и хрупка. В этот день его гиматий из белейшей шерсти отбрасывал ослепительные блики, а поза была полна неприступного достоинства. Но в глазах цвета темного меда плескалось нечто иное – голодное, хищное оживление.

На площади Агоры, где обычно торговали рыбой и спорили о судьбах города, сколотили деревянный эшафот, помост для совершения смертной казни и для приведения в исполнение публичных наказаний. И сегодня здесь должно было свершиться правосудие. Вернее, его иллюзия, за которой жадно следила толпа.

И вот настал час правосудия, толпа собралась вокруг и замерла в ожидании. На помост привели первую осужденную, по имени Ливия. Ее обвинили в колдовстве и осквернении святынь, но люди шептались, что вина ее лишь в том, что она просто отвергла ухаживания одного из друзей Иерона. Ее черные волосы, распущенные перед казнью, были подобны ночи, павшей на плечи посреди белого дня. Пока грубые солдаты прибивали ее к огромному деревянному колесу, она не кричала. Она смотрела прямо на Иерона, и ее взгляд был острее любого лезвия.

– Иерон! – ее голос прорезал гул толпы, холодный и звенящий, как сталь. – Да будут прокляты ты и весь род твой до седьмого колена! Пусть души твоих потомков метаются в поисках любви, что ты сегодня отверг! Пусть каждое твое будущее воплощение будет одиноким и ущербным, пока не изойдут они слезами раскаяния за мою кровь!

Колесо начали вращать. Хруст костей смешался с нарастающим гулом толпы. Боль, дикая, нечеловеческая, наконец вырвалась из ее груди воплем, от которого стыла кровь. Но Иерон лишь улыбнулся, эти страдания доставляли ему огромное удовольствие, в такие моменты он чувствовал власть. Он наклонился так близко, что чувствовал ее прерывистое дыхание.

– Твои проклятия – лишь шепот для моей судьбы, женщина, – прошипел он, наслаждаясь отражением ее мук в ее же глазах. – Умирай с ними.

Но на этом все не закончилось. После колесования, когда бездыханное, искалеченное тело еще дергалось в последних судорогах, он приказал совершить четвертование. Он сам, ритуально, почти чувственно, провел мечом, опозорив и расчленив его. Алая кровь брызнула на его безупречный гиматий, и он воспринял это как знак власти, своей победы над смертью и над этой женщиной.

Затем привели девочку. Ее звали Элпида – «Надежда». Ей не могло быть больше десяти. Она была дочерью Ливии. Ее маленькое личико было застывшей маской ужаса, а глаза… Боги, эти глаза! Они были огромными, глубокими, как колодцы, и в них не было ни слез, ни страха. Лишь бездонная, всепонимающая печаль и обреченность.

Иерон присел перед ней, заглядывая в эти бездонные колодцы. В его душе что-то дрогнуло, какая-то древняя, забытая струна. Но толпа ревела, требуя зрелища, и это сладкое опьянение властью заглушило тихий голос. Он ласково взял ее за голову, будто собираясь прошептать что-то на ушко.

– Не бойся, ты скоро увидишь свою мать, – сказал он, и лезвие блеснуло по горлу. Крик, который вырвался из его груди после этого, был не просто довольным. Это был триумфальный рев над собственной окаменевшей душой.

Он не просто убивал женщин. Он уничтожал саму жизнь, саму нежность, саму возможность любви. И проклятие Ливии, подхваченное последним вздохом Элпиды, не было просто словами. Оно стало живой, черной нитью, вплетенной в саму ткань его бессмертной души.

Эхо в вечности

Проклятие работало безотказно. Воплощение за воплощением. Римский легионер, чья семья вымерла от чумы. Средневековый рыцарь, чей род пресекся на нем из-за рокового ранения. Купец XIX века, чьи предприятия неизменно прогорали, а невесты бросали его у алтаря. Он был всегда одинок, всегда несчастен, всегда с ощущением фатального изъяна, червоточины в самой основе бытия.

Перед своим последним уходом, в жизни старого-старого отшельника, его душа наконец прозрела. Он увидел пазл своих несчастий и узнал в нем окровавленные осколки того дня на Агоре. Он понял, что боль, которую он сеял с таким упоением, вернулась к нему бумерангом одиночества. Он осознал, что им тогда руководила не сила, а темная, животная жажда власти, затмившая в нем человеческое. Он плакал, молился, пытался искупить. Но кармический долг был слишком велик. Исправить содеянное можно было, только пройдя через боль, которую он когда-то причинил другим.

Сеанс регрессии окончился, но реальность наступала нехотя. Анна медленно открыла глаза, и первым, что она ощутила, была не физическая боль, а гнетущее, леденящее отчуждение от самой себя. Щеки были мокры от слез, а в груди зияла пустота – будто кто-то вывернул наизнанку не старые раны, а саму ее душу, показав ей чужое лицо. Она не «прожила это снова» – ей навязали воспоминания, в которые она отказывалась верить. Боль, которую она сейчас чувствовала, была не болью раскаяния, а агонией насильственного принятия – ее заставили признать в той жестоком палаче свое отражение. В ноздрях все еще стоял терпкий запах оливковых деревьев и пыли, в ушах стоял рев толпы, а перед глазами – шуршание белого гиматия, на котором алели пятна, теперь отпечатавшиеся на ее совести.

– Я… я была им, – выдохнула она, и в этих словах было не просто потрясение, а глубинное, костное узнавание. – Я ненавидел, я убивал… Я получал удовольствие… А теперь… эта невидимая стена с мужчинами, это чувство, что я им что-то должна, что меня наказывают… Это же проклятие. Оно тянулось за мной сквозь века.

Проклятие было не в том, что ее убивали. Его суть была глубже: «Ты уничтожил любовь, и потому недостоин ее. Ты причинял боль, и потому будешь страдать, пока не поймешь ее вкус и не очистишься». Ее нынешние унижения, болезненные отношения, ощущение «долга» – все это было отработкой, попыткой души пройти тот же урок, но уже в роли жертвы.

С помощью специалиста, светлым намерением и прощением тяжелая, многовековая плита сдвинулась. Кармический узел, затянутый много веков назад окровавленными руками человека по имени Иерон, был наконец развязан.

Эта история – суровое напоминание о том, что ничто в нашей судьбе не возникает просто так. Наши страхи, непонятные блоки, повторяющиеся болезненные сценарии – часто это не случайность, а эхо. Эхо наших же собственных поступков, совершенных в прошлых жизнях. Мы сами плетем кармические узоры, которые потом приходится распутывать нашим будущим «Я».

А что, если присмотреться к вашей собственной жизни? К тем повторяющимся ситуациям, что кажутся роковыми? К вашим необъяснимым страхам или, наоборот, неконтролируемым влечениям? Что, если это – не просто игра ума, а тихий шепот вашей собственной, давно забытой, но все еще живой истории, которая просит вас наконец ее исцелить?