Читать книгу Сквозь завесу жизней. Книга перерождений: Истории, которые лечат душу - - Страница 5

Меня зовут Элизабет. Эта история – о последнем дне моей жизни, о том, как всё рухнуло в одно мгновение, когда, казалось бы, оно только начинало обретать истинный смысл.

Наш город, зажатый в объятиях холмов и окутанный утренними туманами, был воплощением спокойного процветания. Мостовые, выложенные булыжником, блестели после недавнего дождя. Фахверковые дома с темными балками теснились вдоль узких улочек, их окна с свинцовыми переплетами смотрели на мир словно старческие, мудрые глаза. Воздух был густым и насыщенным: запах свежеиспеченного хлеба из пекарни смешивался с ароматом влажной земли и дымом из труб. На центральной площади кипела жизнь: торговцы с тележками, полными овощей и тканей, горожане в камзолах из простого сукна и платьях из практичного льна, спешащие по своим делам. А над всем этим возвышался наш дом – огромный каменный замок, больше похожий на крепость. Его остроконечные шпили пронзали низкое серое небо, а толстые стены, поросшие плющом, хранили прохладу даже в самый знойный день.

Мне 35, и я была замужем за Карлом – человеком, которого считала воплощением доброты и силы. Его волосы цвета спелой пшеницы и спокойные, ясные глаза могли утихомирить любую бурю в моей душе. У нас было двое сыновей: семилетний Гретель с копной золотых кудрей и озорными веснушками на носу и пятилетний Йохан, серьезный не по годам, с большими, как у отца, голубыми глазами. В нашем распоряжении была прислуга – тихие, подобострастные люди в серых ливреях, и два ловчих пса, чей громкий лай радостно звучал в предвкушении охоты.

Но моим истинным королевством была не эта каменная громада, а моё аптечное дело. Сеть лавок, разбросанных по городу, приносила не только доход, но и уважение. Люди смотрели на меня с надеждой, когда я, в своих дорогих платьях из бархата и шелка, проходила по рынку, шелестя юбками. А истинное сердце моего предприятия билось в подвале нашего замка – в лаборатории, куда не доносились ни детский смех, ни лай собак. Там, в прохладе, среди жужжания ступок и пестиков, в густом воздухе, пропитанном ароматами сушеных трав, кореньев и химических реактивов, я творила. Я создавала снадобья, изучала свойства растений, искала панацеи от всех мыслимых хворей. Это было моим призванием, моей страстью.

Карл… Наши отношения были теплыми и доверительными. Я любила его больше жизни, больше самой себя. Даже после почти 15 лет брака мое сердце по-прежнему замирало, когда он входил в комнату. Он был моей опорой, моим тихим причалом. И он никогда, ни разу, не переступал порог моей лаборатории. Я думала, что он просто боится потревожить мое вдохновение или, может, его суеверная натура опасалась этого царства алхимии и науки. Я не настаивала. У каждого из нас был свой мир, и наш общий мир – мир семейного уюта, вечерних чтений у камина и звонкого смеха детей – казался нерушимым. Мы жили в достатке, спокойно и размеренно. Я думала, что так будет всегда.

Тот день начался как самый обычный. Я надела свое любимое бархатное платье густого, как спелая вишня, красного цвета. Его глубокий декольте обрамлял кружевной воротник, а тугие рукава идеально оттеняли белизну моих рук. Волосы, темные как вороново крыло, я убрала в высокую сложную прическу, а губы подчеркнула помадой того же дерзкого оттенка, что и платье. С корзиной для сбора трав я отправилась в лес по знакомой, исхоженной тропинке.

Лес встретил меня пением птиц и игрой солнечных зайчиков на мшистой земле. Воздух был чист и пьянящ. Я вдыхала полной грудью, срывая знакомые стебли и листья, погруженная в свои мысли. И вдруг, на опушке, где тень была особенно густой, я увидела ее.

Она была похожа на саму природу, воплотившуюся в человеческом облике, – высокая, худая, с лицом, испещренным морщинами, похожими на кору старого дуба. Ее платье было сшито из грубой, некрашеной ткани, а волосы цвета пепла спадали свободными, не знавшими гребня прядями. Вся ее внешность дышала спокойствием и казалась воплощением доброты, той самой, что приписывают старым, мудрым дубравам.

Но за этой маской кротости таилась иная сущность. В ее глазах, цвета старого мха, светился немой, древний ум – ум, не знающий сомнений и лишенный жалости. Подобно хищной лиане, обвивающей дерево, ее натура была хитра, зла и полна темных намерений. Она была травницей, одной из тех, кто жил на самой окраине цивилизации, храня не только знания, недоступные городским лекарям, но и тайны, ведущие к погибели.

– Элизабет, – произнесла она, и ее голос был шелестом осенней листвы. Она знала мое имя, и это не удивило меня.

Она предложила мне то, о чем я сама боялась даже подумать: новые, революционные рецепты. Составы невиданной силы. Но был нюанс, темный и манящий.

– Тестировать их можно не в пробирках, не на крысах, – прошептала она, приблизившись так, что я почувствовала запах полыни и влажной земли. – Их сила раскрывается только на людях. Я буду сама отправлять к тебе таких испытуемых. Найду тех, кто отчаянно нуждается, а ты предложи им деньги. Они с радостью согласятся. Ты даруешь им надежду, а они… они даруют тебе знание.

Искушение было подобно удару грома. Это был шанс выйти за рамки, совершить прорыв, сравнимый с открытиями великих алхимиков. Я увидела не просто новые пузырьки на полках своих лавок – я увидела славу, величайшие медицинские трактаты с моим именем. И ведь она была права: я помогала бедным, давала им работу. Это была синергия, взаимовыгодный обмен.

– Я согласна, – сказала я, и слова прозвучали как приговор.

Вернувшись домой, я, как всегда, была встречена вихрем детских объятий. Гретель и Йохан, сияющие, бросились ко мне. Карл стоял поодаль, с своей мягкой улыбкой. Но на сей раз его взгляд на мгновение задержался на моем лице, будто пытаясь прочесть что-то новое, чужое. Я отмахнулась от этого ощущения, поспешив в свою лабораторию, переполненная вдохновением, мне хотелось поскорее начать свою работу.

С этого дня началось самое интересное. Моя лаборатория преобразилась. Помимо склянок и гербариев, в ней появились массивные деревянные кресла с железными наручниками для рук и ног. Сначала приходили они – бледные, изможденные, с потухшими глазами, в которых зажигалась искра надежды при виде золотых монет. Я была вежлива, даже любезна. Я верила в то, что делаю.

Но первые же неудачи показали мне истинную цену открытий. Один из первых добровольцев, старый портной с трясущимися руками, выпил эликсир от чахотки. Сначала он почувствовал облегчение, улыбнулся… а потом его начало рвать черной, вонючей массой. Он кричал, пока его внутренности не превратились в пылающие угли, истекая кровью, которая заливала мой безупречно чистый пол. А самое страшное, что именно в этот момент я испытывала наслаждение, когда казалось бы, должна была остановиться, ведь людям было больно, они умирали. Но договор есть договор, я даю им деньги, они идут на риски.

После неудачи я злилась. Не на себя, а на провал эксперимента и на него. На его слабое, несовершенное тело, которое не выдержало моей гениальной формулы.

Тогда я стала приглашать беременных женщин. Я обещала им средство для лёгких родов и, конечно, деньги, а сама изучала, как в этот момент устроено их тело: как смещаются внутренние органы, как происходит рост плода.

Я постигала самую суть жизни. Под скальпелем и действием новых анестетиков одни замирали в безмолвном шоке, другие исходили криками и кровью. А я с холодным любопытством взирала на таинство, разворачивавшееся в их распоротых утробах.

Мой характер изменился. Если, выходя из подвала, запятнанная кровью и отчаянием, я встречала прислугу, одного взмаха руки было достаточно, чтобы швырнуть несчастную горничную о каменную стену с такой силой, что кости хрустели, как сухие ветки. Страх в их глазах больше не трогал меня. Он лишь подтверждал мою силу.

Карл начал меня бояться. Он избегал моих прикосновений, его взгляд, прежде такой любящий, стал скользить мимо, полный ужаса и недоумения. Он пытался заговаривать, спрашивать, но я отмахивалась, поглощенная своей работой. Во мне не осталось ни капли сожаления. Только одержимость. Люди приходили и уходили, становясь лишь статистикой в моих записях. Их страдания были досадной помехой на пути к Великому Знанию.

Однажды ночью, когда я наконец забылась тяжелым, глубоким сном, в замке раздался грохот. Грубые крики, топот десятков ног. Дверь в наши покои выломали. Сильные, мозолистые руки вырвали меня из постели, не дав даже опомниться. Меня, в одной ночной сорочке схватили и потащили по холодным коридорам. Это была толпа местных жителей с факелами в руках.

И тут я увидела его. Карл. Он стоял в дверном проеме, бледный как полотно, прижимая к себе наших перепуганных, плачущих детей. Его взгляд был пуст. Он не бросился меня защищать. Не вскрикнул. Он просто молча смотрел, как меня уводят. И в этот миг всё сложилось в идеальную, ужасающую картину.

Это был он. Мой Карл, моя любовь, мое дыхание. Он предал меня. Он привел их сюда. Он не смог вынести того, что творилось в подвале, испугался за детей, за себя, и нашел самый простой способ избавиться от чудовища, в которого я превратилась. Он просто… сдал меня.

Меня потащили на центральную площадь, ту самую, где еще недавно на меня смотрели с надеждой. Теперь же лица, искаженные ненавистью, плевались проклятиями. Крики «Убить!» сливались в единый оглушительный рев.

Меня поставили на колени. Деревянные колодки, пахнущие потом и слезами тысяч преступников, сомкнулись на моих запястьях и лодыжках. Голову зажали в дыбе, заставляя смотреть на толпу. Но я не видела их. Я видела только его. Стоящего на краю площади, с детьми, прячущими лица в его плаще. Его взгляд, полный не любви, не тоски, а чистого, животного ужаса. Невыносимой боли от того, кем я стала.

И мне было так обидно! Я не думала о тех, кого замучила, о тех, кого убила. Я думала только о нем. Как он мог так со мной поступить? После всего, что было между нами! Разве любовь не должна быть выше страха?

Толпа замерла. Пришел палач, огромный, безликий в капюшоне. Взметнулся топор. Я почувствовала не боль, а лишь короткий, страшный толчок по шее. Мир перевернулся, закружился. Последнее, что я увидела, катясь по окровавленным доскам, – это его сапоги. Он не отошел. Он смотрел до конца.

Последняя мысль, холодная и острая, как лезвие, пронзила мой угасающий разум: «Никогда больше. Никогда больше не доверять мужчинам. Никогда не любить. Не чувствовать. Не подпускать близко. Любовь – это слабость, а слабость ведет к предательству».

Прошлая жизнь Элизабет – это не просто история о предательстве, а история о падении и неприятии собственной тьмы. Самым страшным открытием для ее души во время регрессии стало не предательство Карла, а встреча с самой собой – с той версией, которая с холодным любопытством и оправданной жестокостью уничтожала жизни. Для женщины, в новом воплощении ставшей целителем, чья жизнь была посвящена служению, любви и исцелению, это было сокрушительным ударом. Принять и простить в себе ту, от чьих «открытий» люди умирали в муках, оказалось невыносимой задачей.

Именно эта внутренняя рана и породила главный конфликт ее новой жизни. Ее последняя клятва – «никогда больше не доверять, не любить, не подпускать близко» – стала энергетическим шрамом, определившим судьбу нового воплощения. Она боялась по-настоящему любить, видя в любви лишь путь к новой боли и предательству. Она не доверяла мужчинам, проецируя на них вину Карла. Но что еще страшнее – она боялась собственной силы и знаний, видя в них семя того самого монстра, которым стала когда-то. Она помогала людям исцеляться, но держала свою истинную мощь на коротком поводке, опасаясь, что стоит ей раскрыться полностью, и тень прошлого поглотит ее вновь.

Ее нынешняя жизнь – это тихая война между врожденным даром нести свет и кармическим страхом перед собственной силой.

Как вы думаете, что требует большей силы духа: осудить и навсегда отвергнуть ту часть себя, что способна на зло, или найти в себе мужество принять и простить ее, чтобы интегрировать в целостную личность? И может ли страх перед собственной тенью – будь то сила, знание или темное прошлое – стать главной тюрьмой для нашей души, куда более прочной, чем любые внешние обстоятельства?