Читать книгу Начало и Конец Тайвасти. Терпение – это оружие - - Страница 7

В едальне Твердыни для приближённых, расположенной в крыле с самыми толстыми стенами, было тихо и почти пусто. Косые, длинные лучи заходящего солнца пробивались сквозь высокое узкое окно. Слуги расставили на дубовом столе свечи в гранёных подставках, и их тёплый, мелькающий свет отражался в полированном дереве, создавая мнимые островки уюта в каменном сумраке. Здесь, среди запаха воска, чайных трав и душистого хлеба, казалось, можно было говорить о любой насущной теме под характерные звуки местной какофонии: гул разговоров, бряцанье тарелок и столовых приборов. Словно здесь никто и не подумает подслушивать – по крайней мере, так казалось.

Игорь Иванович сидел, сжимая ладони друг о друга и растирая их, будто пытаясь согреться. Напротив него, в луче света, исходящего из небольшого проёма, тихо попивая из украшенной пиалы тёмный, крепкий чай, сидел Леонид – летописец, присланный в Дюловк из Коалиции летописцев для ведения хроник. Этот чай был его неизменным атрибутом, знаком отличия и темой для лёгких шуток. «Тёмные листья для тёмных времён», – как-то пошутил он. Сейчас его лицо, обычно оживлённое любопытством, носило оттенок спокойной, но явной озабоченности. Летописец провёл пальцем по строке и начал читать вслух

«Казалось бы, Твердыня – самое защищённое место во всём ПР, – произнёс это ровно, без тени эмоций, но каждое слово звучало, как удар молота по наковальне. – Здесь принимаются решения, которые влияют на жизнь всей страны, а иногда выходят за её рамки. Здесь же обучают юных гвардейцев, которые клянутся защищать своего лорда ценой собственной жизни. Но именно здесь, в самом сердце политической жизни страны, за пару дней государство чуть не потеряло второе важнейшее лицо – Максима Беновича, главу влиятельнейшего семейства ПР.»

Леонид сделал паузу, отпивая из пиалы маленькими, размеренными глотками. Аромат горьковатой заварки смешался с запахом воска, приобретая ни на что не похожее звучание.

«Интересно будет узнать, как это отразят летописи соседей. Наверняка уже ставят свой диагноз, как врач, изучающий разные болезни».

Игорь вздохнул, отворачивая взгляд, не желая показывать усталость, но его выдох по-предательски вышел чрезмерно усталым, почти стонущим.

«Болезнь… Да, Лёня. А я вот сижу и думаю: какое же всем нам лекарство прописал наш главный «лекарь», Джим? – Игорь позволил себе короткий смешок, отчего его усы приподнялись. – Выдвинуть Мондо. Мальчишку, который от одного слова «ответственность» бледнеет, как полотно».

Секретарь замолчал, вглядываясь в переливающееся от света отражение догорающей свечи, словно отсчитывая время. Леонид медленно размешивал в пиале чайной ложечкой, его взгляд был мягким, понимающим и устремлённым прямо на Игоря.

«Объясни мне, как человек со стороны, – продолжил Игорь, подняв глаза и приняв позу, словно сидит на собрании Совета. – Вот есть у Джима сын. Фред. Честный, прямой, гвардеец до кончиков пальцев. Народ его уважает, солдаты за ним пойдут. Казалось бы… идеальный кандидат. А вместе с этим – преемственность, легитимность. Но он решил протолкнуть неготового Мондо. Словно давая горькую пилюлю капризному пациенту, – слегка сморщившись, проговорил Игорь. – Я не понимаю логики. Или я чего-то не вижу?»

Леонид методично отпил чаю, закрыв на миг глаза, будто наслаждаясь вкусом, и с пониманием кивнул. Его пальцы опустились на стол, медленно скользя по его поверхности.

«Джим – человек неглупый, Игорь. И точно не импульсивный. Если он так решил – значит, в его голове сложилась какая-то… картина, – рассказывал Леонид ровным тоном, выводя пальцем на столе невидимые узоры. – Возможно, он видит не просто мальчика, а символ. Сына самого уважаемого магистра, протеже покойного Арата. Чистая кровь, чистая легитимность. А Фред… Фред – его сын. Это могло бы выглядеть как семейная узурпация. Слишком прямо, слишком грубо».

Игорь слушал, кивал, соглашаясь с потоком мыслей, но не выходя из своей рабочей позы. В его глазах мелькало что-то вроде облегчения, будто мудрый друг помог расставить по полочкам запутанные мысли.

«Не глупость? А… расчёт?» – повторил Игорь, сделав акцент на последнем слове. Его мимика застыла, словно у каменной статуи.

«Вся политика – это человеческий расчёт, мой друг, – мягко улыбнулся Леонид, снова поднося пиалу к губам. – Просто иногда этот расчёт виден лишь из определённой точки обзора».

Он сделал ещё один глоток, и его лицо на миг стало серьёзным, отражённым в тёмной поверхности напитка. Игорь приподнял брови.

«Ты знаешь, работая с архивами, натыкаешься на удивительные совпадения. Читаешь их и невольно начинаешь видеть закономерности. Словно автор пишет новый и новый рассказ, который заканчивается одинаково, – Леонид стал проводить пальцем по ободку, впитывая не успевшую высохнуть влагу. – Внезапная слабость, необъяснимый упадок сил и печальный конец… История, к сожалению, любит повторяться». Произнёс он это, глядя не на Игоря, а на свой чай, будто разговаривая с ним.

Игорь нахмурился. Плечи его слегка приподнялись. Осанка оставалась идеально ровной.

«К чему ты ведёшь, Лёня?» – снизив тон, уточнил секретарь.

«К тому, что нужно смотреть в корень, Игорь. Не на симптомы, а на причину. – Леонид поставил пиалу с тихим, но отчётливым звоном о блюдце, положив ложечку сбоку и поправив её пальцем. – Джим действует так, будто знает что-то, чего не знаем мы. У него нет времени для долгих трауров и размышлений. Как будто над страной нависла невидимая угроза, и нужно срочно, любой ценой, поставить у руля хоть кого-то. Даже того, кто к этому не готов».

Слова повисли в густой, давящей тишине, которую не могли разорвать ни потрескивание воска, ни шуршание бумаги. Игорь сидел не двигаясь, словно придавленный тяжестью этих слов.

«Любой ценой… – пробормотал секретарь, наклонив корпус к собеседнику. – Ценой жизни Макса? Ценой сломанной судьбы мальчишки?»

«Всё может быть», – тихо сказал Леонид. Его голос стал тёплым, утешительным.

«Но подумай, – летописец поднял блюдце и убрал его в сторону. – Представь, что весь город заражён страшной болезнью. Есть противоядие, но оно только одно. Времени на разработку второго образца нет. Кого спасти: опытного, но чахлого врача, или его ученика, который ещё может научиться?»

Игорь резко поднял голову. В его глазах вспыхнула искра – не гнева, а внезапного, болезненного озарения. Он так резко наклонился вперёд, что руки сами упёрлись в стол, удерживая порыв.

«Ты хочешь сказать, что Джим спасает Мондо? От чего?» – проговорил Игорь и тут же отпрянул обратно.

Леонид лишь развёл руками, бережно скрутил записи, и в этом жесте была вся мудрость и вся беспомощность стороннего наблюдателя.

«Я всего лишь летописец, Игорь. Я фиксирую события и ищу в них логику. А логика подсказывает, что за каждым отчаянным поступком стоит отчаянная причина, – Леонид откинулся на спинку стула, сложив руки на столе. Его взгляд на миг ушёл в сторону, будто вспоминая что-то давнее. – Я уже видел, как подобные решения ломали людей. И, признаться…»

Он почти машинально провёл ладонью по лбу, а затем медленно опустил руку на стол.

«Однажды я тоже не понял это вовремя. Но, возможно, Джим просто пытается спасти то немногое, что ещё можно уберечь. В том числе – и этого юнца от тех сокрушительных бурь, о которых пока ещё не принято говорить вслух.».

Летописец слегка открыл рот, но не сразу заговорил. Он положил руки на стол, теперь уже почти невидимый в сгущающейся темноте, и сделал глубокий вдох, словно его озарило.

«И глядя на тебя… – начал он наконец, медленно. – Я думаю: а ведь у него мог бы появиться настоящий штурман в этих бурных водах. Джим будет ломать его под себя. Макс болен и не сможет подсказывать ему верный курс. Иногда история выбирает не тех, кто хочет, а тех, кто просто остаётся рядом. Тот, кто знает цену порядку и место бумагам. Кто мог бы научить его не править, а… служить. Для народа. Как ты служишь». Леонид замолчал, ожидая ответа. На его лице застыла дружеская улыбка.

Слова повисли в воздухе, наполненные искренней заботой. В едальне окончательно стемнело, и лишь несколько догорающих свечей освещали крохотные участки комнаты, выхватывая из наступившей темноты фигуры собеседников. Игорь смотрел на Леонида, на его пальцы, на его вмятины на руках от частого письма, на отложенную в сторону пиалу, и в его взгляде смешались благодарность, растерянность и зарождающаяся решимость. Его ровная, стальная спина вдруг слегка согнулась, будто с плеч сняли невидимый, но невыносимо тяжёлый груз. Он медленно оторвал ладони от стола и разжал оцепеневшие пальцы.

«Ты… Ты прав, – прошептал он, не в силах скрыть начинающуюся улыбку. – Я так истово следил за формальностями, что забыл о сути. О людях. Мондо… он же не виноват, что его втянули во всё это. Ему нужна помощь. Не давление, а именно помощь».

Складки на лбу Леонида сами собой разгладились. Он развернул свою бумагу, провёл по ней ладонью, будто сглаживая неровности мысли, и сделал на полях один-единственный, чёткий вертикальный штрих – короткий и уверенный, как подпись под решённым вопросом. После чего так же бережно завернул её обратно.

«Вот видишь. Ты, Игорь, человек дела. Ты всегда знал, что делать. Просто иногда нужно, чтобы тебе напомнили», – ответил он размеренным и успокаивающим голосом.

Игорь поднялся, и в его движениях появилась новая энергия – не суетливая, а целеустремлённая.

«Спасибо, Лёня. Честное слово. Ты… ты прочистил мне голову. Я знаю, что делать».

Они обменялись крепким, долгим рукопожатием – жестом мужчин, которые понимают друг друга без лишних слов.

«Береги себя, Игорь».