Читать книгу Убийство на Строгинском бульваре - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 11

Младший лейтенант Михаил Туманов сидел в машине напротив дома на Строгинском бульваре и курил третью сигарету подряд.

В отделении его никто не ждал — смену он сдал ещё в восемь утра, но домой не поехал. Что-то держало его здесь. Может быть, та девушка, которую он видел на лестнице. Сидела на ступеньках, обхватив колени, и смотрела в одну точку. В глазах у неё было что-то такое, что он уже видел раньше. В Чечне. У старухи, чей дом разбомбили. Тогда он был молодым, думал, что война — это стрельба и приказы. А оказалось — глаза. Пустые, ничего не видящие, живые, но уже мёртвые.

Он затушил сигарету о колесо, вышел из машины. В подъезде пахло хлоркой — соседи уже начали отмывать лестницу. Эксперты ушли, следователь уехал, осталась только тишина и жёлтая лента, перегораживающая дверь.

Михаил отодвинул ленту, вошёл. Квартира была пуста, но он всё ещё чувствовал запах. Не крови — запах страха. Это был особый запах, который не выветривается сутками, въедается в стены, в мебель, в кожу. Он прошёл в спальню. Сейф стоял открытый, дверца болталась на петлях. На тумбочке лежали забытые перчатки эксперта. Пол был исцарапан, на стенах — тёмные брызги, которые почему-то не убрали.

Он сел на кровать, где сегодня утром сидела та девушка. Простыня сбита, на подушке — тёмное пятно. Он не стал проверять, что это. Не нужно.

Взгляд упал на тумбочку. На ней, среди прочего хлама, лежал нож. Охотничий нож в чёрных ножнах, с пятнами на рукояти. Михаил взял его, повертел в руках. Эксперты уже сняли отпечатки, сделали снимки, упаковали. Но почему-то оставили здесь. Забыли? Или посчитали неважным?

— Нож не нужен для вскрытия сейфа, — сказал он вслух, проверяя звук слов. Они прозвучали глупо, по-детски. Но он знал, что это правда.

Он достал телефон, набрал номер Кравцова.

— Слушаю, — голос следователя был усталым, безразличным.

— Михаил Туманов. Я с утра на Строгинском.

— Ты там ещё? Дело закрыто, возвращайся.

— Слушайте, я смотрю на вещдоки. Нож. Зачем он им?

— Что — нож?

— Ну, нож. Они пришли с болгаркой, ломом, чтобы вскрыть сейф. Это понятно. А нож зачем? Для вскрытия сейфа нож не нужен.

В трубке повисла пауза. Михаил ждал.

— Туманов, — сказал наконец Кравцов. — Ты сколько лет в органах?

— Восемнадцать.

— И ты ещё не понял, что преступники — не самые умные люди? Может, он нож в хозяйстве носил. Может, для самообороны. Может, просто дурак. Нам важно, что он убил женщину. Орудие — нож. Всё остальное — детали.

— Но если он шёл вскрывать сейф, зачем ему нож? Он же не собирался никого убивать. Он сам говорит, что не хотел.

— Туманов, — голос Кравцова стал жёстче. — Ты хочешь, чтобы я пересмотрел дело из-за того, что у тебя чуйка сработала? У нас есть признательные показания, есть свидетели, есть улики. Дело раскрыто. Не усложняй.

— Но если он изначально планировал убивать, то нож — это подготовка. А если планировал, то версия о спонтанном убийстве не работает. И тогда...

— И тогда что? — перебил Кравцов. — Что тогда? Ты выйдешь на заказчика? У тебя есть имя? Адрес? Доказательства?

Михаил молчал.

— Вот и я о том же, — сказал Кравцов. — Возвращайся в отдел, пиши рапорт. И забудь про этот нож. Понял?

— Понял, — сказал Михаил, хотя ничего не понял.

Кравцов отключился. Михаил ещё раз посмотрел на нож, потом положил на место. Встал, прошёл в прихожую. Остановился у стены, где на обоях темнели разводы. Он видел такие разводы раньше. Кровь, когда человек умирает, растекается по-своему, не так, как на картинках в учебнике. Она ищет путь вниз, впитывается в обои, в паркет, в щели. Её не отмыть до конца. Никогда.

Он представил, как эта женщина падала. Может быть, она ещё что-то говорила. Может быть, звала дочь. Может быть, просила прощения. Он этого не знал. И никогда не узнает.

В коридоре, у вешалки, висело женское пальто. Тёмное, дорогое, с меховым воротником. На плече — светлый след. Михаил потрогал его пальцем. Пудра. Женщина была в магазине перед тем, как вернуться домой. Купила что-то. Может быть, подарок дочери. Может быть, продукты к ужину. А потом открыла дверь и увидела чужого человека в своей квартире.

Он представил её глаза. Точно такие же, как у той старухи в Чечне. И у девушки на лестнице.

Он вышел из квартиры, спустился вниз. На улице было холодно, морозный воздух обжигал лёгкие. Он сел в машину, завёл двигатель, но не поехал. Смотрел на окна квартиры на четвёртом этаже.

В одном из них, на кухне, зажёгся свет. Кто-то ходил там — может быть, соседка, может быть, управляющая компания. Он не знал. Но ему показалось, что он видит силуэт девушки. Той самой, с пустыми глазами. Она стояла у окна и смотрела вниз, на улицу, на машины, на него. Или ему только казалось.

Он выключил двигатель, достал новую сигарету. Руки дрожали. Не от холода.

Вспомнил, как в Чечне, после того как разбомбили дом, он нашёл куклу. Обычную пластмассовую куклу с оторванной рукой. Она лежала в пыли, и на её лице была нарисована улыбка. Он тогда подумал: как можно рисовать улыбку, когда вокруг ад? А потом понял: люди рисуют улыбку, чтобы не видеть правду. Чтобы не сойти с ума.

Сейчас он смотрел на окно и думал: как можно закрыть дело, когда нож всё ещё лежит на тумбочке, а на обоях — кровь? Как можно сказать «всё кончено», когда девушка стоит у окна и не может заплакать?

Он затушил сигарету, достал телефон. Набрал номер, который знал наизусть.

— Алло? — сонный голос жены.

— Это я. Задержусь.

— Опять? Михаил, уже утро. Ты не спал всю ночь.

— Не спал. — Он помолчал. — Ты знаешь, бывают дела, которые не дают уснуть.

— Какое дело? То, про которое в новостях? Про футболиста?

— Про него.

— Говорят, его уже поймали. Молодой совсем. Зачем он это сделал?

— Не знаю, — сказал Михаил. — Может быть, его заставили. Может быть, сам. Я не знаю.

— Ты-то чего переживаешь? Дело раскрыто, преступник задержан. Отдыхай.

— Да, наверное, — сказал он. — Отдохну.

Он положил трубку. Посмотрел на окно. Свет на кухне погас. Силуэт исчез.

Михаил завёл машину, выехал со двора. В зеркале заднего вида дом на Строгинском бульваре становился всё меньше, пока не превратился в точку. Но он знал, что этот дом теперь всегда будет с ним. Как та чеченская старуха. Как кукла с оторванной рукой. Как нож на тумбочке, который никто не хотел замечать.

Он ехал в отдел писать рапорт. И думал о том, что рапорт — это бумажка. А правда — это то, что остаётся, когда все бумажки уже сданы в архив.

В отделении, когда он вошёл, Кравцов сидел за столом и пил кофе.

— Ну что, успокоился? — спросил следователь.

— Успокоился, — сказал Михаил.

— Садись, пиши рапорт. Дело закрыто.

Михаил сел за свободный стол, взял лист бумаги. Написал: «Рапорт младшего лейтенанта Туманова М.С.». Дальше не писалось.

Он смотрел на чистый лист и вспоминал глаза девушки на лестнице. Пустые, живые, мёртвые. Она что-то знала. Что-то, чего не сказала. Или не могла сказать. Или ей не дали.

Он положил ручку.

— Товарищ майор, — сказал он. — А вы не думаете, что она всё-таки видела что-то?

Кравцов поднял глаза от стакана.

— Кто?

— Девушка. Анна. Она была там двенадцать часов. Она должна была что-то видеть. Слышать. Запомнить.

Кравцов поставил стакан, посмотрел на Михаила долгим взглядом.

— Думаю, — сказал он. — Думаю, что она видела. И слышала. И запомнила. Но пока она не готова говорить. А когда будет готова — дело уже уйдёт в суд. И её показания ничего не изменят. Потому что у нас есть двое, которые признались. Есть версия, которая всех устраивает. И есть начальство, которое хочет отчитаться о раскрытом деле.

Он встал, подошёл к окну.

— Ты думаешь, я не вижу эту нестыковку? Нож? Я вижу. Но нож — это мелочь. А за мелочами стоит система. И система говорит: дело закрыто. Понял?

— Понял, — сказал Михаил.

— Тогда пиши рапорт.

Михаил взял ручку. Написал: «Прошу ознакомить меня с материалами уголовного дела № 134/23». Кравцов прочитал, усмехнулся.

— Упрямый, — сказал он. — Как баран.

— Восемнадцать лет, — ответил Михаил. — Привык докручивать.

Кравцов молчал долго. Потом взял рапорт, поставил резолюцию.

— Ознакомлю после обеда. Но ты ничего там не найдёшь, Туманов. Там всё чисто. Слишком чисто.

— Это я и хочу проверить, — сказал Михаил. — Почему слишком чисто.

Кравцов покачал головой, но ничего не сказал. Вышел из кабинета.

Михаил остался один. Смотрел на свой рапорт, на котором стояла жирная резолюция. Потом перевёл взгляд на окно. За стеклом было серое московское утро, и где-то там, на Строгинском бульваре, в квартире с заклеенной лентой дверью, на тумбочке всё ещё лежал нож. И никто, кроме него, не задавался вопросом: зачем?

Конец Главы 2 «Легкое дело»