Читать книгу Убийство на Строгинском бульваре - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 14

Кабинет полковника Семёнова находился в конце коридора, за массивной дверью с табличкой, которую он так и не поменял с тех пор, как получил повышение. На табличке значилось: «Подполковник Семёнов В.И.», и сослуживцы шутили, что он держит её как напоминание — откуда пришёл и куда может вернуться.

Ястребина вошла без стука. Семёнов поднял голову от бумаг, посмотрел на неё поверх очков. Он носил очки только когда работал с документами, и это делало его похожим на школьного учителя — строгого, но уставшего.

— Дверь закрыть, — сказал он.

Она закрыла. Села напротив, положила мундштук на край стола, не спрашивая разрешения. Сигарету не зажгла — здесь было нельзя, но мундштук держала в руках, как оружие.

— Посмотрела вещдоки, — сказала она.

— И что?

— Дело дырявое, как решето. Нож, маска, двенадцать часов, наводка. Всё это требует объяснений, которых у вас нет.

Семёнов снял очки, положил на стол, потер переносицу.

— У нас есть двое задержанных, Ястребина. Есть признательные показания. Есть свидетельница, которая подтверждает, что ей звонили мошенники. Есть тренд, который объясняет всё остальное. Суд примет это.

— Суд примет, — согласилась она. — А правда?

— А правда — это то, что скажет суд.

Она усмехнулась, и этот звук — короткий, сухой — заставил Семёнова поморщиться.

— Ты сам-то в это веришь, Семён? В то, что парень с болгаркой и ножом пошёл вскрывать сейф, потому что ему позвонили из ФСБ? В то, что он двенадцать часов сидел с девчонкой, потому что кураторы сказали ждать? В то, что нож взял для самообороны, а потом случайно убил женщину?

Семёнов молчал. Она наклонилась вперёд, и её рыжий локон упал на щёку, но она не убрала его.

— Ты знаешь, что это не так, — сказала она тихо. — Ты знаешь, что за этим стоит кто-то, кто дал наводку. Кто знал о сейфе, о распорядке, о том, что дочь откроет дверь. Кто сказал: бери нож. Кто сказал: жди. Кто сказал: отпусти.

— И кто же это, по-твоему? — голос Семёнова был ровным, но Ястребина чувствовала напряжение. — Назови имя.

— Я назову, когда найду доказательства. Но ты и сам знаешь, куда ведёт след.

Семёнов встал, подошёл к окну. За стеклом было серое московское утро, крыши домов, дым из труб. Он смотрел туда, но видел другое — дело, которое уже почти закрыл, и женщину, которая сейчас сидела у него за спиной и ломала его уверенность.

— Отец, — сказал он наконец. — Ты про отца.

— Алексея Сергеевича. Который приехал по звонку дочери. Который вызвал полицию. Который теперь опекун. Который получает контроль над бизнесом, который раньше принадлежал жене.

— Алиби у него железное. Встреча с партнёрами с девяти утра до шести вечера. Подтверждено документами, подписями, видеозаписью.

— Алиби, — повторила она. — Алиби для того, кто сам не убивает, а только заказывает. Для того, кто может нанять других. Для того, у кого есть деньги, связи, опыт.

Семёнов повернулся к ней. Лицо его было усталым, но глаза — живыми, беспокойными.

— Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Копать под отца? Без доказательств, без улик, без свидетелей? Только на основании того, что тебе не нравится нож и отсутствие маски?

— Мне не нравится, когда правду заменяют удобной версией, — сказала она. — Мне не нравится, когда девчонку, которая пережила ад, не допрашивают, потому что она «в шоке». Мне не нравится, когда нож, который доказывает предумышленность, лежит в коробке и ждёт, пока его забудут.

Она встала, подошла к окну, встала рядом с ним. Они стояли так, глядя на город, и молчали. Восемнадцать лет знакомства — это много. Этого достаточно, чтобы не объяснять очевидное.

— Я не прошу тебя закрывать дело, — сказала она тихо. — Дело и так закрыто. Я прошу дать мне время. Неделю. Я проверю отца, поговорю с Анной, найду того, кто дал наводку. Если ничего не найду — я уйду. Твоё дело будет закрыто, и никто не вспомнит, что был какой-то нож.

Семёнов молчал долго. Она ждала.

— А если найдёшь? — спросил он наконец.

— Тогда мы откроем дело заново. С новыми уликами. И закроем правильно.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Ты всегда была идеалисткой, Ястребина. Думаешь, что правда важнее спокойствия.

— А ты думаешь, что спокойствие важнее правды?

Он не ответил. Отошёл к столу, сел, надел очки. Взял папку с делом, открыл, пролистал.

— Неделю, — сказал он. — Семь дней. И никакой самодеятельности. Если твои действия навредят расследованию — я тебя отстраню. Если отец подаст жалобу — я тебя уволю. Если ты не найдёшь ничего за семь дней — ты уходишь и больше не возвращаешься к этому делу. Поняла?

— Поняла, — сказала она.

— И ещё. — Он поднял на неё глаза. — Работай с Тумановым. Он упрямый, как ты, и он уже заметил то, что другие пропустили. Пусть помогает.

— Хорошо.

— И будь осторожна, Ястребина. Если за этим действительно стоит тот, кого ты подозреваешь, он не остановится. Он уже убил один раз.

Она посмотрела на него. В её глазах не было страха. Только холодная решимость.

— Знаю, — сказала она. — Потому и надо успеть.

Она взяла мундштук, направилась к двери.

— Ястребина, — окликнул он.

Она обернулась.

— Та девушка. Анна. Она... — он запнулся, подбирая слова. — Она в порядке?

Ястребина смотрела на него. На его усталое лицо, на руки, которые перебирали бумаги, но не видели их. На очки, которые он надел, чтобы казаться строже.

— Нет, — сказала она. — Она не в порядке. Она потеряла мать, её насиловали, она двенадцать часов сидела рядом с телом. Она не в порядке. И не будет долго. Может, никогда.

Семёнов опустил глаза.

— Но мы можем сделать так, — добавила она, — чтобы тот, кто это сделал, ответил. Не за удобную версию. За правду.

Она вышла, закрыв за собой дверь.

В коридоре её ждал Туманов. Он стоял, прислонившись к стене, и нервно крутил в руках папку. Увидев её, выпрямился.

— Ну что? — спросил он.

— Неделя, — сказала она. — Семь дней.

— А потом?

— Потом или мы найдём правду, или её закопают навсегда.

Она пошла к выходу, и он зашагал следом, не отставая.

— Куда сейчас? — спросил он.

— В реабилитационный центр. К Анне.

— Но её не допрашивали. Психолог сказал, что она не готова.

Ястребина остановилась, повернулась к нему. В коридоре было темно, и её глаза казались почти чёрными.

— Её не допрашивали, Туманов. Её никто не спросил, что она видела, что слышала, что помнит. Ей сказали: «Ты ничего не помнишь». И она поверила. Потому что она — ребёнок, который потерял мать. Потому что она боится. Потому что тот, кто убил, сказал: «Если скажешь — я вернусь».

Она замолчала, и в тишине коридора Туманов услышал, как стучит его сердце.

— Но она помнит, — продолжила Ястребина. — Она помнит всё. Каждую секунду. Каждый звук. Каждый запах. Ей просто нужно помочь вспомнить. И сказать: «Ты в безопасности. Тебя не тронут. Мы справимся».

Она развернулась и пошла дальше. Туманов смотрел на её спину, на рыжий локон, который покачивался в такт шагам, на шнурованные туфли, которые оставляли следы на казённом линолеуме.

— А если не справимся? — спросил он тихо, хотя она уже была далеко.

Она не ответила. Или не услышала. Или не захотела отвечать.

Туманов вздохнул, поправил папку под мышкой и пошёл за ней. Выход был впереди, а за ним — улица, мороз, машина и девушка, которая ждала, чтобы её наконец спросили.

Семь дней. Всего семь дней.

Конец Главы 3. «Ястребина»