Читать книгу Эмпатия - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Разговор, который меня огорошил

Моя племянница Алиса, ей 14, сидела вчера на кухне с телефоном. Я пил чай и краем глаза наблюдал, как она листает ленту. Ролик сменялся роликом, и вдруг она засмеялась.

— Что там? — спросил я.

— Да смешное, — ответила она, не отрываясь от экрана.

Я заглянул ей через плечо. На экране какой-то парень с идеальными чертами лица и неестественно гладкой кожей рассказывал анекдот. Голос звучал ровно, интонации прыгали, но было в них что-то… неправильное.

— Это же нейросеть, — сказал я.

— Ну да, — ответила Алиса, пожав плечами. — И что?

— И ничего. Просто я не сразу понял.

Она посмотрела на меня с лёгким превосходством, на которое способны только подростки:

— Дядь, ты чего? Сразу видно. У него глаза не так двигаются и кожа слишком чистая. У людей так не бывает.

Я промолчал. Но внутри у меня что-то щёлкнуло.

Для меня, человека, который помнит мир без интернета, отличить живого человека от синтетического — задача, требующая усилия. Я всматриваюсь, анализирую, сомневаюсь.

Для неё — это навык базового уровня. Как дышать. Как читать. Как отличать кошку от собаки.

Она видит синтетику сразу. И, что ещё важнее, ей всё равно.

Поколение, выросшее внутри экрана

Давайте поговорим о тех, кому сейчас 14—25. О зумерах и первых представителях поколения Альфа. О детях, которые не знают мира без интернета, без смартфонов, без YouTube и TikTok.

Для них экран — не окно в цифровой мир. Экран — это и есть мир. А то, что за окном — трава, деревья, другие люди — это просто физическое расширение реальности, не основное, а дополнительное.

Исследования показывают потрясающие цифры. 26% зумеров признаются, что проверяют телефон во время секса. Почти треть — во время свидания. Они не могут быть полностью здесь, в этом моменте. Часть их сознания всегда там, в телефоне.

Но вот что интересно.

Их отношение к синтетическому контенту кардинально отличается от нашего.

Четыре отличия, которые определяют всё

Я провёл несколько недель, разговаривая с подростками и молодыми людьми. Наблюдая, как они потребляют контент. Спрашивая, что они чувствуют. Вот четыре открытия, которые я сделал.

Открытие первое: они не верят глазам.

Для человека моего поколения (мне под сорок) увидеть — значит убедиться. Если я вижу видео, где политик говорит глупость, я склонен верить, что он это сказал. Для зумера видео — просто данные. Их можно подделать, сгенерировать, перемонтировать. Они знают это с детства.

Одна девушка, студентка журфака, сказала мне фразу, которую я запомнил: «Я не спрашиваю „правда ли это“. Я спрашиваю „зачем это создали“. Правды в интернете нет, есть только цели».

Она не циник. Она просто реалист, выросший в мире, где Photoshop старше её.

Открытие второе: они чувствуют фальшь телом.

Помните историю с племянницей? Она не анализировала движения глаз. Она просто почувствовала, что что-то не так. Это не интеллектуальный навык, это телесный.

Психологи называют это «эмпатическим резонансом». Мы считываем другого человека не только глазами, но и всем телом — микродвижениями мышц, изменениями ритма дыхания, едва уловимыми сигналами. Дети, выросшие на экранах, научились так же считывать синтетику. У них появилась новая мышца, которой нет у нас.

«Я не знаю, как объяснить, — сказал мне 16-летний геймер. — Просто иногда смотришь на персонажа и понимаешь: это не человек. Потом читаешь в комментах — и правда, нейросеть. Не знаю, как я это понял. Просто чувствую».

Открытие третье: им всё равно, кто автор.

Для меня важно, написан текст человеком или машиной. Я ищу в этом подвох, обман, снижение ценности. Для зумера это не имеет значения.

Исследование, о котором я писал во второй главе, подтверждает: молодёжь гораздо спокойнее относится к синтетическому контенту. Они не делят мир на «настоящее» и «ненастоящее». Они делят на «интересное» и «скучное».

«Какая разница, кто нарисовал картинку? — спросил меня 19-летний художник. — Если она красивая, она красивая. Если текст интересный, какая разница, человек писал или алгоритм?»

Я попытался возразить что-то про душу, про авторское намерение, про подлинность. Он посмотрел на меня с вежливым недоумением:

«Душа — это то, что я чувствую, когда смотрю. А не то, что чувствовал тот, кто создавал. Я не могу залезть к автору в голову. Я могу только в свою. И если моя душа откликается — значит, душа есть. Хотя бы моя».

Я замолчал. Потому что в его словах была логика, к которой я был не готов.

Открытие четвёртое: они одиноки по-новому.

Помните историю Сары из четвёртой главы? Для моего поколения роман с ИИ — это патология, отклонение, симптом кризиса. Для зумеров — это просто один из вариантов.

У них нет романтического культа «настоящих отношений», который был у нас. Они видели слишком много разводов, слишком много токсичных пар, слишком много боли, которую причиняют друг другу живые люди. Идеальный ИИ-партнёр для них — не замена реальности, а её улучшенная версия.

«Понимаешь, — объясняла мне 22-летняя знакомая, — с живым человеком ты никогда не знаешь, что у него в голове. Он может врать, может передумать, может уйти. А ИИ — прозрачный. Он говорит то, что думает. Он не играет. Мне так спокойнее».

Я спросил: «А любовь?»

Она усмехнулась: «Любовь — это когда спокойно. А не когда трясёт».

Я снова замолчал. Потому что в этом определении любви было что-то до боли понятное. И что-то до боли пугающее.

Что они потеряли?

Я пытаюсь понять: что поколение экрана потеряло по сравнению с нами?

Они потеряли, кажется, наивность. Ту самую веру в то, что если человек улыбается, он искренен. Что если сказано «навсегда», значит, навсегда. Что настоящее — оно всегда лучше подделки.

Они научились защищаться. Они поставили экран не только перед лицом, но и перед душой. Они не подпускают близко, потому что знают: близко — значит больно.

Но что они приобрели?

Они приобрели удивительную гибкость. Они не боятся нового. Они не делят мир на чёрное и белое. Они принимают технологии как часть себя, не сопротивляясь и не обожествляя.

Они, кажется, научились жить в мире, где границы стерты. Где невозможно отличить человека от машины, но и не нужно — если результат приносит радость.

Вопрос только в том: приносит ли?

Разговор с Алисой (продолжение)

Вечером того же дня, после истории с нейросетевым комиком, я снова подсел к Алисе.

— Слушай, — спросил я. — А ты вообще общаешься с нейросетями? Как с друзьями?

Она пожала плечами:

— Иногда. В приложении одном. Там можно с разными персонажами болтать.

— И что, нравится?

— Ну, прикольно. Они всегда отвечают. Можно тупить, прикалываться, вопросы всякие задавать.

— А с подругами? — спросил я. — С ними тоже так можно?

Алиса задумалась. Надолго. Потом сказала:

— С подругами сложнее. Они могут обидеться. Или не ответить. Или сказать: «отстань, я занята». А тут — нет. Тут всегда рады.

Она помолчала и добавила:

— Но с подругами веселее. Потому что они настоящие. С ними смеяться лучше.

Я выдохнул.

Они всё ещё чувствуют разницу. Они всё ещё выбирают живое — даже если оно сложное, неудобное, обидчивое. Потому что живое смеётся иначе. Потому что в живом смехе есть то, чего нет ни в одном алгоритме.

Свобода.

Что мы можем им дать?

Я думаю об этом каждый раз, когда вижу подростка с телефоном.

Мы не можем забрать у них экраны. Мы не можем вернуть мир, где всё было просто и понятно. Мы не можем защитить их от одиночества и боли.

Но мы можем дать им одно — себя.

Настоящих. Неидеальных. Живых.

Мы можем быть теми людьми, с которыми «смеяться лучше». Которые обидятся, но простят. Которые устанут, но придут. Которые не будут идеальными, но будут своими.

Потому что единственная защита от цифрового одиночества — это живая связь.

Кожа к коже. Глаза в глаза. Дыхание к дыханию.

Этому не научит никакой ИИ.

Этому можем научить только мы.