Читать книгу В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле - Валерий Васильевич Собольников, Валерий Васильевич Скляров, Валерий Васильевич Стогний, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 10

Особую значимость для понимания восстания 1930 г. имеет вопрос Крестсоюза. Обвинения Органов в адрес этого формирования массово возникли на Алтае сразу после Гражданской войны (1920—21 г.). Но и почти десятилетие спустя мы встретим их буквально на каждом шагу: чекисты поминают арестованным прошлое участие в Крестсоюзе, находят у них некие связанные с ним документы и т. п.

В Органах находились даже те, кто само восстание 1930 г. был готов объявить делом чудом восставшего из пепла Крестсоюза. В особенности эта точка зрения была популярна в Барнаульском окротделе ОГПУ34. Именно так барнаульские чекисты квалифицировали массовое недовольство крестьян весной 1930 г.

Видя полное безразличие властей к созданной ими чрезвычайной ситуации с голодом, алтайские крестьяне начали тогда массово высказывать свои оценки режима, который многие из них всего лишь 10 лет назад помогали установить вооруженной рукой. «…Со стороны бедноты и середнячества начались открытые «крестсоюзовско» -террористические выступления, призывающие крестьян к организации восстания, совершения террора над работниками…", – так оценил в ответ в мае 1930 г. Барокротдел ОГПУ эти настроения алтайской глубинки [5, л.63].

6.1 Крестсоюз и ПСР против коммунистов. Поэтому на активно педалируемой ОГПУ «крестсоюзовской» теме стоит коротко остановиться отдельно.

Сибирский крестьянский союз (СКС, Крестсоюз) – многократно упоминаемая в документах советских спецслужб 20-х годов подпольная структура (в Сибири, по оценке ОГПУ, преимущественно на территории Барнаульского и Бийского округов). «В Сибири, в быв. Алтайской губ., в результате работы правых эсеров в 1917—1921 гг. существовал КС с ячейками по деревням, ставивший своей задачей вооруженную борьбу с соввластью; первой соввластью он был разогнан. В Барнаульском округе остались группки быв. активных деятелей КС,» – так эта позиция чекистов отмечалось в Докладной записке информотдела ОГПУ об антисоветских проявлениях в деревне за 1925—1927 гг. [66, с.630].

Исторически Крестсоюз связывался с возникшим в 1905 г. Всероссийским крестьянским союзом, близким к партии эсеров (ПСР). В 1908 г. под давлением властей он прекратил свою работу, однако в 1917 г. возобновил ее. Считается, что после большевистского переворота деятельность союза прекратилась.

Впрочем, созданная некогда по инициативе Солженицына группа историков, еще в советское время пришла к выводу о том, что преемственности между Всероссийским крестьянским союзом 1905—17 г. и возникшими в период Гражданской войны Крестсоюзами нет – «это совершенно самостоятельно возникшие стихийные организации» [216, с.473]. И опровергающих этот вывод свидетельств и документов с тех пор не появилось.

И хотя серия объединяющих крестьян стихийных групп времен Гражданской войны не вызывает сомнений, был ли «великий и ужасный» Крестсоюз вообще реален – или это с самого начала мистификация, придуманная алтайскими и сибирскими чекистами?

Но советские спецслубжы десятилетиями были убеждены в том, что именно ПСР и ее детище – Крестсоюз – являлись основным организатором массовых антикоммунистических восстаний начала 20-х годов в Сибири и на Алтае (убедительных доказательств этому, по мнению автора, в архивах не найдено, хотя такой вывод разделяют не все). А оставшихся в живых активистов ячеек Крестсоюза (скорее всего, вымышленных) долгие годы после этого подозревали в нелояльности, и в финале – в организации и руководстве восстанием 1930 г. на Алтае.

Раннесоветские источники по истории СКС времен Гражданской войны противоречат друг другу, не содержат достаточных фактических подтверждений реальности существования Крестсоюза и, напротив, имеют явные следы фальсификации этого дела со стороны алтайских и сибирских чекистов. При этом не связанных с Советами единичных первичных документов – сибирских структур ПСР или приписываемых самому Крестсоюзу – совершенно недостаточно для восстановления картины деятельности этих структур.

На сегодня можно утверждать, что с восстановлением к началу 1920 г. в Сибири большевистской власти, здесь также поначалу стали восстанавливаться и немногочисленные группы социалистов – ПСР, РСДРП и др. В эти месяцы они питали надежды на сотрудничество с новым «социалистическим» режимом. Проф. Шишкин упоминает, что до марта 1920 г. такие группы были восстановлены в Омске, Томске, Красноярске, Иркутске, Новониколаевске, Семипалатинске, Енисейске, а на Алтае – в Барнауле (РСДРП, ПСР) и Бийске (ПСР). В январе-марте сибирские социалисты обсуждали свою позицию по отношению к советскому режиму. Однако, их реакция если и колебалась – то лишь от предложений прямо присоединиться к большевикам, до – поддержать их власть, но сохранив при этом свои структуры. В феврале 1920 г. лоялистское заявление об отношении к новой власти сделал Всесибирский крайком ПСР. Он отвергает «как нецелесообразную тактику бойкота советских организаций, считает необходимым в настоящее время деятельное участие партии в тех областях работы, которые направлены к борьбе с реакцией и восстановлению культурных и производительных сил страны, не беря на себя ответственность за общую политику Советской власти» [248, с.94].

В первой половине 1920 г. процесс присоединения к РКП (б) различных (преимущественно эсеровских) групп в Сибири принял массовый характер. «После освобождения Сибири от Колчака социалисты, главным образом левые группы, открыто перешли на сторону большевиков,» – делает вывод на основе анализа массива архивных документов проф. Шишкин [248, с.100].

При этом каких-либо следов деятельности сибирских социалистов по развертыванию здесь колоссальной сети подпольных организаций Крестсоюза в это время документы не фиксируют.

Сомнительность связей протестовавших в начале 20-х годов крестьян Сибири с эсеровскими вождями «по горячим следам» поначалу признавали и раннесоветские авторы. Так, осведомленный автор книги, изданной в 1923 г. в Москве на основе анализа полученного Политбюро и ГПУ «Парижского архива» близкого к ПСР Административного центра35, признает, что в разработанных в 1920 г. парижскими эмигрантами-эсерами планах вооруженной борьбы Сибирь оценивалась как практически недоступная для связи область. Хотя в эсеровском архиве и упоминались «Сибирская и [Туркестанская] базы» – из Парижа с Сибирью предлагалось сноситься аж через ДВР и Китай.

«Особые условия, в которых находились эти две базы, заставили с.р. свести руководство восстанием в этих районах к самым общим директивам… В пределах этих широких директив местные органы движения должны были по собственной инициативе разработать и провести в жизнь детальный план вооруженного восстания… В отношении заблаговременной подготовки материальных средств борьбы районы… Сибири были признаны находящимися в особо неблагоприятных условиях» [198, с.30—31].

В докладах Адмцентру (декабрь 1920, январь, март 1921) крестьянские восстания в Сибири упоминаются, но как внешние для ПСР и с довольно критической оценкой [198, с.27].

Ничего внятного не сообщают о Крестсоюзе и советские активисты, лично руководившие подавлением сибирских восстаний в 1921 г. Например, в обзорной статье 1923 г. К. Хейфица (томский Истпарт), написанной на основе первичных документов и общения с руководителями операции по подавлению Сургутско-Нарымского восстания весной 1921 г., подробно рассказывается об идеологии, лозунгах, агитпродукции повстанцев, их связях с другими восстаниями в Сибири. Однако, в ней ни разу не упоминается Крестсоюз [231, с.90—95].

Этой же позиции придерживались впоследствии и русские эмигрантские историки. В известной документальной серии «Народное сопротивление коммунизму в России» ими делается вывод о том, что ПСР и Крестсоюзы не связаны. До 1920 г. эсеры индифферентны к ним, в 1920 г. принимают решение о создании Крестсоюзов. Но в противовес уже существующим стихийным антисоветским группам36 – как свои партийные. Впоследствии же мифическая связь Крестсоюзов и ПСР раздувается большевиками [216, с.474—475]. «Крестьянские союзы (другие названия в разных местах России – Союз трудового крестьянства, Крестьянские братства, Братства трудового крестьянства и т.д.) были массовыми беспартийными крестьянскими организациями, возникшими в 1918 г. независимо друг от друга во многих местах России и принимавшие активнейшее участие в антикоммунистических крестьянских и городских восстаниях на протяжении 1918—22 годов и отдельными вспышками и позже. Часто возглавляли эти восстания» [216, с.57].

Практически к этому же приходит и современный российский историк, делая документально подкрепленный вывод о практически полной оторванности заграничных структур ПСР от антикоммунистического сопротивления в России: как в начале 20-х годов, так и в ходе последнего его этапа – в 1929—31 г.: «Из-за слабой информированности они и представить себе не могли настоящие масштабы жестоких репрессий по отношению к крестьянству при коллективизации и раскулачивании» [200, с.38].

Напротив, в СССР еще с начала 1920 г. возникает связанная с властью традиция громко, но бездоказательно обвинять эсеров и «контролируемый» ими Крестсоюз в антикоммунистических восстаниях – приводя в пример, прежде всего, Алтай. Ее носителем первоначально стали Алтайский губком РКП (б) и алтайские (а затем и сибирские) чекисты.

Так, алтайские большевики уже в июле 1920 г. связали необходимость создание своих партийных парамилитарных отрядов с тем, что они считают крестьянские восстания здесь инспирированными ПСР. «Вооруженные контр-революционные эсеровские выступления создают необходимость боевой организации нашей партии. Конференция считает необходимым создать при крупных вполне проверенных ячейках вооруженные отряды», – говорилось в постановлении Алтайской губконференции членов РКП (б) [199, л.9].

Этот подход был подхвачен раннесоветской большевистской пропагандой. Талантливый большевистский демагог Емельян Ярославский в статье 1921 г. «О Крестьянском союзе» нарисовал целую стройную схему его существования в Сибири: сельские ячейки – волостные ячейки – районный съезд – губернский комитет – всесибирский комитет. «Организатором Крестьянского союза в Сибири, являлись, как мы уже указывали, эсеры… Богатые мукомолы, маслоделы, скупщики зерна и другие бывшие дельцы в мире богатой сибирской кооперации в Крестьянском союзе видели и создавали опору и реставрацию капиталистического строя,» – вещал он [215, с.129].

На этой же базе выросла позднесоветская историческая традиция. «СКС получал директивы и указания от ЦК партии эсеров, дальневосточной организации и заграничных центров эсеров. Он имел свои отделы в губернских городах, комитеты – в уездах, „десятки“ – в волостях и „пятерки“ – в селах… Во время контр-революционного мятежа в начале 1921 г. в… Алтайской губернии подпольные ячейки кулацко-эсеровского „Крестьянского союза“ являлись боевыми штабами повстанцев,» – сколь безапелляционно, столь же бездоказательно вторил Ярославскому советский историк [219, с.58].

Пережил этот подход и финал советского режима. Так, практически в чистом виде эту версию излагает в историческом очерке соответствующего тома выпущенное уже в 1998 г. справочное издание «Жертвы политических репрессий в Алтайском крае» [139, с.20—21].

6.2 Игнатьев, Юдин и дело СКС. Легенда об эсерах и СКС первоначально возникла в советских спецслужбах в Барнауле – в конце 1920 г.

Стоит отметить, что степень авантюризма алтайских чекистов того времени и готовности идти на рискованные комбинации даже «за спиной» правящей советской Россией РКП (б) была крайне высока. Здесь достаточно вспомнить ставшую известной лишь в постсоветские времена попытку реализации в эти же месяцы плана тайного политического убийства лидера алтайских партизан. Осенью 1920 г. председатель АлтгубЧК X. П. Щербак приказал начальнику Бийского уездного политбюро Н. Путекле с помощью двух сексотов тайно убить популярного лидера партизан Ивана Третьяка, подозревавшегося чекистами в заговоре. Только нерешительность и боязнь выполнить рискованный план сексотов, выдавших Алтгубкому РКП (б) эти зловещие намерения, помешала тогда этой чекистской расправе. В 1937 г., впрочем, уже пенсионер Третьяк все же был расстрелян чекистами в Бийске как «японский шпион» [239, с.127].

Организатором гигантского подпольного заговора Крестсоюза в АлтгубЧК тогда назвали арестованного ими в декабре 1920 г. Владимира Игнатьева37, подчеркивая его прошлое положение министра в «белом» правительстве Северной области. Впрочем, работа Игнатьева там показала очень специфический человеческий потенциал этого политика («чрезмерное честолюбие и властолюбие, не имевшее границ» [91], «не было другого такого лица в Архангельске, которое сумело бы всех так объединить в чувстве недоброжелательства к себе… пышная, но дешевая революционная фразеология в выступлениях, столь не вяжущаяся при этом с натянутым и напыщенным видом снобирующего бюрократа» [92] – так отзывались в мемуарах об Игнатьеве хорошо знавшие его сослуживцы).

Странный политик-неудачник, без веских явных причин переместившись в Сибирь в августе 1919 г., еще при власти Колчака38, затем, после прихода «второй» Советской власти, работал мелким служащим «Сибкредитсоюза» в Омске.

По словам сибирского полпреда ВЧК Ивана Павлуновского39, начав с марта 1920 г., группа активистов партии эсеров (включавшая и Игнатьева) якобы создала в Сибири (Алтайская, Семипалатинская, Омская, Красноярская, Томская, Новониколаевская, Тюменская и Челябинская губернии) разветвленную сеть региональных организация СКС, с упором на развертывание его структур на Алтае. При этом оказавшиеся волей несчастной судьбы в тогдашнем городе-резиденции полпредства ВЧК – Омске, местные эсеры в обстановке чудовищной разрухи первых месяцев после активной фазы Гражданской войны (включавшей почти полный паралич транспорта) явно не располагали ни кадровым, ни иным ресурсом для реализации столь территориально грандиозного плана, который им вменил Павлуновский (хотя, кто-то из них, конечно, мог, в своем кругу не только восторгаться большевиками и планировать вступать в их партию, но и вести разговоры на тему – как бы здорово было бы выйти на недовольное большевиками крестьянство).

Во внутренних рабочих документах отсутствие на Алтае таких мощных подпольных структур эсеров поначалу признавала и менее подверженная политизации местная советская военно-гражданская власть. Так, сохранился черновик письма информационно-инструкторского подотдела Алтгубревкома на запрос Алтгубчека (от 23.1.1920). Отвечая на вопрос о деятельности «правых и левых партий в настоящее время», власти губернии отмечали, что «правые партии активно нигде не выступают, почти повсеместно политической жизнью губернии руководит Рос. КПБ» [210, л. 33, 34].

Близкую оценку высказывал в январе 1921 г. в докладе Ленину и председатель Сибревкома Иван Смирнов. Ситуацию в Сибири на тот момент он оценивает как спокойную – «входящую в нормальную советскую колею», а очаги сопротивления как мелкие и разрозненные. «Кое-где в городах стали возникать белогвардейские организации. Они не имели ни сильных руководителей, ни опыта подпольной работы. У них не было объединенной сибирской организации и какой-либо политической программы. Все эти мелкие организации были раскрыты чрезв. комиссиями и ликвидированы», – так излагал сибирский лидер явно принципиально отличающуюся от рапортов чекистов картину. Смирнов отмечает появлявшиеся в эти месяцы в Сибири лозунги крестьянских союзов, но относится к такому факту явно несерьезно, а связь всего этого с эсерами категорически отрицает. «Восставшие… местами сорганизовались в трудовой крестьянский союз. Кое-где была видна рука социалистов-революционеров, но расследование показало, что соц.-революц., как организация, в этом восстании участия не принимали, отдельные же их члены, плохо связанные партийной дисциплиной, вовлекались в движение» [84, с.613].

Однако, в декабре 1920 г. Игнатьев был арестован ЧК на Алтае, утверждал познакомившейся с его делом Василий Гришаев [70, с.39]. Кооператор из камеры в подвале ЧК тогда написал покаянное письмо и дал показания о том, что он создал (в районе восстания Плотникова) 34 ячейки СКС (а всего на Алтае к концу 1920 г. было якобы создано до 400 ячеек СКС). Заявление выглядит предельно сомнительным – столь широко разъезжать в то время по алтайской глубинке, повсеместно охваченной мятежами, обычным уголовным и красным бандитизмом, было воистину самоубийственным занятием. Подобный городской «конспиратор» имел все шансы закончить такой вояж если не в первой, то уж точно во второй деревне, лишившись и сапог, и головы. А уж поверить в то, что хамоватый сноб Игнатьев, ни во что не ставящий простого человека (в его бытность в Архангельске много шума наделала история, когда он пытался отдать под суд просто лишь не заметившего его на улице и не отдавшего честь милиционера) быстро и эффективно сумел бы найти общий язык в алтайских деревнях с десятками групп не любящих город и горожан, гордых недавней победой и заносчивых бывших партизан и привлек их в свой мега-заговор – нет никаких оснований.

Скорее, речь здесь идет о вынужденных показаниях малодушного арестанта, пытающегося выторговать у чекистов жизнь и готового ради этого на все. Знакомый с оригиналами признаний Игнатьева высокопоставленный большевик Емельян Ярославский утверждал, что тот даже «предлагал примириться в Советской властью и в качестве меры к этому предлагал легально созвать съезд этих белогвардейских организаций Сибири, на котором он берется убедить своих сторонников, чтобы они отказались от вооруженной борьбы» [215, с.132].

Примерно в том же ключе звучат и показания члена Сибирского комитета ПСР Юдина40. Примечательно, что обвиненный чекистами в организации Крестсоюза и восстаний эсер не только твердо заявляет о своем неучастии в этом, но и призывает арестовавших его большевиков к подавлению таких крестьянских восстаний в Сибири. «Мое отношение к начавшимся восстаниям резко отрицательное, хотя, по слухам, они и проходят под лозунгами Крестьянского союза. Вне той работы, которая предполагалась быть проделанной Крестьянским союзом и которая ни в какой мере, за исключением Алтайского района, не проделана, крестьянство, оставаясь распыленным, политически и организационно аморфным, неизбежно окажется слепым орудием в руках разного рода политических спекулянтов и авантюристов, несущих повторение колчаковщины и атамановщины, т.е. ту реакцию и военный деспотизм, от которого недавно избавились. Я полагаю, что начавшееся движение есть дело рук белогвардейщины, не имеющей и не могущей иметь никакой связи с организациями Крестьянского союза. Я считаю, что защита демократии в данный момент состоит в объединении для решительного отпора и ликвидации начавшейся белогвардейской авантюры. Ибо хотя бы и временное торжество последней несет с собой огромное падение народного хозяйства и политический развал страны» [215, с.131].

Павлуновский замечал, что развертывание на местах сибирскими эсерами Крестсоюза было отложено до сентября 1920 г. – вероятно, как раз в связи с восстанием военкома полка Красной армии, бывшего партизана Плотникова. Полпред ВЧК в своем объемном очерке истории Крестсоюза также ожидаемо ничего не сообщает ни о сомнительной миссии Игнатьева на Алтай, ни вообще о какой-либо реальной работе омских эсеров в сибирской крестьянской глубинке. В состав же СКС, по подробному рассказу Павлуновского, вошли совсем не крестьяне и даже не сибирские социалисты – а почему-то несколько городских офицерских групп41 (составленных преимущественно из числа хорошо известных ЧК бывших участников Гражданской войны), якобы подготовивших восстания в ряде сибирских городов, но накануне выступлений, в феврале 1921 г., поголовно арестованных ЧК.

«Сибирский же крестьянский союз, начиная от ЦК [СКС] и кончая его местными отделами, ликвидирован и большая часть его участников расстреляна», – победно резюмировал глава чекистов Сибири [93, с.131].

А вот Игнатьев, в отличие от своих товарищей-эсеров и тысяч людей, расстрелянных и отправленных в концлагеря по сомнительным обвинениям в участии в СКС (в том числе и по его доносам), вышел из этого дела без последствий. Более того, будучи в 1921—22 г. привлеченным к процессу правых эсеров и осужденным в числе прочих на казнь, он получил отсрочку (!) приговора, а потом амнистию и освобождение (после чего до 1934 г. работал юрисконсультом в НКВД (!), затем в аппаратах ВЦИК и ЦИК СССР) [94].

Алексей Тепляков уместно замечал по подобному поводу, что «выявлению секретных агентов помогают частые случаи выведения из дела тех или иных лиц с формулировкой о выделении дела на них в отдельное производство: если такие лица не были осуждены, то с высокой степенью вероятности речь идёт об агентуре, таким образом избавленной от уголовного преследования» [100, с. 241].

6.3 «Методы Павлуновского». Новаторская для советской тайной полиции тех времен «крестсоюзовская» разработка Павлуновского не пропала втуне, по-видимому, став на долгие годы неким образцом для чекистов. «Павлуновский – безусловно, основатель первой чекистской генерации в Сибири и протагонист внедрения чекистских методов,» – отмечал в этой связи проф. Папков [218, 2024, 10 сентября].

В рамках этих методов, располагая максимально широкой регистрационной базой «бывших», Органы всегда могли сконструировать из них «подпольную группу» нужной им конфигурации (тем более, что зафиксировать крамольные разговоры на любую нужную тему, ведущиеся этими часто нелояльными к новой власти людьми, для агентуры не представляло труда). Для этого Павлуновский предварительно проводил широкие аресты людей «по картотеке», из которых потом собиралась требуемая «к-р организация» («берем всех, потом фильтруем», по выражению Папкова).

На основе полученных в чекистских застенках признаний такая группа объявлялась руководящим центром организации, после чего под нее набирались местные ячейки – также преимущественно из нелояльных Советам людей (к коим в те годы относилось явное большинство).

Стоит отметить, что иногда, впрочем, подобный террор (за счет массовости) действительно мог вывести и на настоящую группу сопротивления – хотя реальная ее деятельность, скорее всего, была совсем не той, что вменялась ей Органами.

В финале огрехи следствия и пытки арестованных списывались массовой казнью «заговорщиков».

Советская тайная полиция впоследствии аккуратно фиксировала по всей стране обсуждения связанных с Крестсоюзом тем все 20-е годы (и даже в начале 30-х годов). Они велись преимущественно в среде крестьян, поддержавших большевистский режим в годы Гражданской войны и сельских предпринимателей – разъездных торговцев, прасолов, владельцев чайных (количество зарегистрированных фактов таких разговоров по стране: 1924 – 139; 1925 – 543; 1926 – 1676, 1927 – 2312).

В середине 20-х годов даже временно возникла ситуация условно лояльного отношения некоторых представителей советского режима к идее подобной крестьянской организации – как вероятной партнерской ВКП (б) крестьянской прото-партии (или даже скорее профсоюза). Однако вскоре она потеряла актуальность и излюбленный чекистами жупел Крестсоюза, едва ли когда-либо ощутимо существовавший в реальности, вновь стал преследуемой и нелегальной темой.